Оскол

Когда ветер, сбив дымную шапку, дал узреть плоды ратного труда, немцев уже не было. Танкисты не стали испытывать судьбу. Их машины гудели в тихом овраге, налаживая обушок для следующего удара, и потихоньку размножалась пехота. Бить они станут в другом месте, благо наша истаявшая дефензива походила на гнилой забор — один столб подпер, а другой рухнул. Поэтому и вынесли мы одну пушку метров на двести пятьдесят ближе к правому флангу.

Орудийные расчеты были флотские — из тех остатков морпеховских цепей, что атаковали Красное. Не шибко умелые и без тени смущения. Опуская боковые упоры, кто-то схватил замок и отбил пальцы, ящик со снарядами упал на землю; остальные силились перевести орудие в боевое положение, пока я не откинул крючки.

Но уже звенела далекая песнь мечей, которую помнят еще древний Дербент и стены византийских городов: «кажи, враг, лик свой и пусть родившая тебя готовится к плачу, ибо остр мой клинок, а рука не знает пощады».

Глаз еще косит назад, подмечая спасительную дремучесть леса, фотографию любимой прижимает к сердцу ватная рука, и складываются губы в прочно забытом «господи, помоги», но, когда плеснет в глаза красный туман, солнце будет промывать лучами каждую грань.

Когда задрожит в испуге земля, одеваясь в огненную шубу, и плавится в черном дыму ревущее небо, а упавший набок горизонт наматывается на каждый в отдельности видимый гусеничный трак — тогда и рвется миллионолетняя нить, свитая дрожащим сонмом предков. И будто чужое крыло несет тебя в захватывающую дух высь, бетонируя дух и плоть. И не производным человеческого гения видится уже стальная коробка с пушкой, придуманная людьми, людьми построенная и людьми же управляемая. Не дело это рук человеков — а зверь, плюющий огнем.

Но и ты уже не есть человек в этот бесконечный миг. Ты сам разящее железо, не подверженное коррозии смерти. И ничего нет в мире, кроме битвы. И даже мира нет — есть лишь квадрат зеленого поля, на котором ОН и ТЫ, превратившийся в каленый нерв. Ни огня, ни крика, ни рвущего в смерть железа не увидишь и не почувствуешь. Лишь прыгнет в резиновом ободе прицела пятнистое тело врага, сожмется в теле невидимая пружина и распрямится. Ни раньше на полсекунды, ни позже на миг, а именно в ТОТ момент, выбранный летящим сверхразумом, когда закованная в сталистый чугун частичка тебя понесется, вращаясь в косых нарезах ствола, уже выпущенная другим твоим «я». И еще ничего не видно, еще кто-то орет твоим голосом «огонь!», а ты знаешь, что попал! Попал! Гори, с-сука-а!!!

Артиллеристский сержант мучительно отрывал куски слов:

— Я н-не мм-могу, т-т-т товарищ ст-т-т…

Затем появился его командир и, глянув на мое удостоверение, приказал отогнать «Прощай Родину»* на позицию. При этом он кричал заике-сержанту:

— Иди, Ровнов, иди, говорю! Без тебя обойдемся!

— Что, сильно контужен парняга? — спросил я у батарейца.

— Да нормально. Он командир теодолитчиков, беречь надо. — Лейтенант затоптал выкуренную с оказией папиросу и заговорщицки подмигнул. — Может, фугаской с недолетом?

— Не надо. Ткни болванкой повыше, чтоб дверь снести, а там, как бог даст.

— Ага. Только я это… Один выстрел — и к своим, а то комдивизиона казнит своей властью.

— Давай. А если что, вручи своему «особняку»** этот номер и спи спокойно.

Артиллерист положил бумажку с телефоном в фуражку и убыл, козырнув.

Выстрел — и расходящееся в ширину светло-серое облако подсветило блеском. Я пригнулся, ожидая рикошета. Снаряд попал в перекрытие над железной дверью и только артиллеристский бог знал, куда полетят обломки. Я потерял те, первые секунды, согнувшись и скривившись, как пацан, запуливший мяч куда-то в окна. А когда пробрался в подвал через дверь-гармошку, Волхов был около медсестры, а Сарафанов целил из угла в угол черным наганом.

У противоположной стенки, шатаясь, падал некто в морском плаще с капюшоном, и когда я присовокупил к сарафановскому стволу свой «ТТ», этот, в капюшоне, обернулся и, переломив себя, попросил не стрелять.

— А ты кто такой, чтоб тебя не стрелять?! — зло бросил поднявшийся Костя.

— Майор Скляров. Контрразведка флота.

Начальник оперативного отдела Евграф Еремеевич Полюдов украшал табачными кольцами потолок, временами совершенно исчезая в белом дыму.

Хотя ни обстановка кабинета — два стола буквой «Т», длинный ряд светлых шкафов, табуреты и «железный Феликс» в рамке, — ни сам хозяин, облаченный в п/ш габардин и нарочитые кирзовые сапоги не могли служить образцами презираемого роскошества, все равно казалось, что попал в барские покои c валяющимися на диванах ночными колпаками и резными креслами-качалками.

Бархатную драпировку на окне мял в пальцах ленивый ветерок, пахло заморским табаком из причудливой трубки и сам Евграф словно полулежал на тахте.

* «Прощай Родина» — 45-мм противотанковое орудие (армейский жаргон).

** «Особняк» — представитель особого отдела (армейский жаргон).

— Как службу несем, бойцы? — процедил он, втыкая длинную дымную струю в падугу, и мы завели нестройную песнь-отчет, по-крестьянски переминаясь на блестящем паркете.

Рассказ сразу же не задался, уходя в сторону от существа дела, и скоро один лишь Костя потешал начальника прогнозами по дальнейшему развитию событий.

— Стало быть, из пушки бабахнули, — прервал Костины экстраполяции начоперод. — Знатно, знатно. Можно было бы похвалить за усердие и наградить часами. Но для разрушения зданий существует специальный род войск, именуемый артиллерией. А спецкомендатура выполняет несколько другие функции. Так, Саблин?