Оскол

Воронка тоже была явно не градом золотым, в ней чудились глаза с восьмиконечными стрелами и яркий пронизывающий свет. Это было место, где с тебя спрашивают. А подо мной, в подземной вязкой тьме, угадывалась пустота, в которой спрашивать не будут, потому что и так все ясно. И если в холодной воронке сначала будет вопрос, то в пустоте придется держать ответ.

Я устремился вверх, барахтаясь и визжа совсем как тот свинцовый, утонувший недавно. Он долго-долго маячил внизу, а потом резко исчез, будто в прорубь. Меня тоже тянуло в пустоту. И воронка была уже рядом, виднелись даже ее кольца, отливающие изнутри тусклым гранитом. Но чем дальше вниз я уходил, тем хуже держала темнота. Она стала гораздо менее вязкой, и больше нельзя было плавать в ней, как в море; да и темнотой назвать ее было уже нельзя ― скорее, был это плотный туман, сквозь который доносились чавкающие хлопки и скрип ржавого железа. Нет! Нельзя туда. Там больно и плохо. Конечно, не так, если упасть в самом начале этой орбиты (недаром так неистово махал крыльями черный), но уж больно тоскливо. И сама боль там бесконечно-зудящая, как воспаленный нерв.