Оскол

В коридоре, где я отдыхал, пытаясь придти в состояние близкое к норме, осуждающе глянул на меня с плаката «Механизация РККА» нарисованный красноармеец: мол, что это за сердечные знакомства в учреждении содействия обороне?! Тебе-то что, подумалось, махай себе флагом на броне, а мне что делать с этой вот… Мэри Пикфорд? Ведь сообразила, что я на нее не надышусь, и теперь будет чесать мелкой гребенкой. Девчонки это умеют. Легко! Махнут пальчиком, и взрослый мужик начинает бегать, как Барбос на выгуле. И самое в том ужасное, что я был бы счастлив прыгать около Снегурочки, приносить ей брошенную палку, и, заливаясь идиотским лаем, крутить хвостом. Но не мог. Она сильно младше меня, может, еще в школу ходит. Кроме того, здесь в лагере она человек, за которого я отвечаю. Подопечная единица, так сказать. Хорош будет инструктор. Впрочем, не будет.

Чай мы пили с маленькими треугольными вафлями, найденными в тумбочке Ветки Полтавцевой, моей подружки детства и по совпадению коллегой. Астра сказала, что утерянные мои документы в её палатке, и что вчера ночью они с девчонками гадали на женихов по какому-то немыслимо старинному гаданию. Что ей выпало быть заколдованной принцессой, которую должен поцеловать жених — медведь из леса, — тогда чары спадут. И тут из леса выпал я.

— Так, значит, ты настоящая принцесса? — сказал я, любуясь Астрой.

— Это легко проверить, — ее зрачки по-кошачьи сузились. — Вы поцелуйте меня.

— Т-ты, спи давай. Десять часов уже, а ей целоваться на ум пришло!

— А что, в десять нельзя целоваться?

— Я тебе устрою тебе завтра! Пока мишень в яблочко не «поцелуешь», со стрельбища не уйдешь.

— Андрей Антоныч, вы где живете?

— Как где, в Ленинграде!

— Не, я знаю, что не в Торжке. В самом Питере, где?

— На Арсенальной.

— И что, арсенальские все такие?

— Какие такие?

— Такие, которые девушек боятся!

— Тебе, «девушка», в куклы еще играть! Или в этих… в пупсиков.

— Много вы прям знаете! — Астра по-детски обиделась и отвернулась к стене.

— Астра, ну хватит. Уже действительно поздно.

Из-за подушки донеслось:

— Мне в палатку надо.

— Я доложусь начальнику лагеря и Совете Полтавцевой скажу, что ты промокла и здесь. Возьми вот градусник.

— Не буду!

— Возьми.

— Не буду я мерить вашу дурацкую температуру!

— Астра, не капризничай. Бери термометр, а я пойду, скажу, чтоб тебя не искали.

— Ну и идите.

Положив стеклянный цилиндрик на табурет, я укрыл Астру еще одним одеялом и ушел. Спи, принцесса.

Вторник стал днем вития веревок и вытягивания жил. С утра принцесса обосновалась в шумной группе стрелков, и мои попытки вытащить на разговор имели успех не больший, чем старания угрюмого юнца попасть на день рождения школьной красавицы. Вот кино! Уговаривал себя держаться на дистанции, а увидев Астру, обо всем забыл. Что-то происходит в голове. Наверное, химические процессы, ферменты всякие. Только куда эта химия заведет? Вон хихи-шушукания за спиной растут. Надо выходить из боя. Девицы здесь не промах — на подначках устанешь спотыкаться. В общем, плюнул я на это дело и пошел чистить винтовку.

В оружейке народу было немного. Тройка лиговских пацанов, студент-очкарик и толстая девушка со значком «Готов к санитарной обороне». Через всю стену был продернут кумач: «УМЕНИЕ ВЛАДЕТЬ ВИНТОВКОЙ — ДОЛГ КАЖДОГО ГРАЖДАНИНА СТРАНЫ СОВЕТОВ!», а ниже висели плакаты, помогающие овладевать этим умением. Студент, слабо ориентирующийся в тонкостях устройства Мосинской трехлинейки, водил носом по схеме. Бедняга не первый раз собирал оружие, однако никак не мог избавиться от лишних деталей при сборке. Вот и сейчас очкарик пятый раз мазал в баллистоле пружину, думая, как ее можно пристроить в уже собранную винтовку. Один из парней посоветовал заправить ее в ствол.

— А как будет осуществляться функция выстрела?

— Ну как? Опустить патрон в дуло, нажать на крючок, пружину сожмет и патрон полетит.

— Нет, думаю тут иначе, — задумчиво протянул неумеха, — думаю, что пружину надо засунуть в другое место.

— Ну, тогда засунь ее себе в жопу, — сказал другой хулиган и все трое заржали.

Эх, как взвился очкарик! Даже кулаком стукнул в доску.

— Не смейте так со мной говорить! Я вам не какой-то там! Распоясались, негодяи!

Пахнуло бальзамом интеллигентских руганий на лиговских, и пацаны, уморенные ворошиловским режимом, ненадолго окунулись в родную стихию. Они стали теснить оскорбителя к стенке мягкими полудвижениями, как злые коты из страшной сказки.

Пришлось вмешаться:

— Эй, там! В чем дело?

Атаман лиговских снял пальцы с чужого пиджака:

— Дело в том, что сильно умные лезут в чужие разговоры, а потом долго кашляют.

— Может быть. Но если я, хотя бы чихну, ты, дружок, завтра поедешь домой.

Вздыбившись, парень двинулся в мою сторону и я уже приготовился к худшему; но один из лиговских встал между нами, высоко подняв пустые руки.

— Командир, наш друг сильно устал, поэтому хамит, доставляя неприятности окружающим. Мы извиняемся и уходим.

Слава богу, они убрались, а остатки тягостной атмосферы вышибла куча пионеров. Эти бандиты обосновались в лагере только два дня как, однако успели надоесть всем. Лишь мученики-вожатые терпеливо сносили их.

Комната сразу превратилась в муравейник. Детки грохали железяками, пихались у стены, сбивая плакаты, бегали. Двое шустряков размотали кумачевую штуку и принялись ее торочить, вбивая прямо в стену сотые гвозди.