Страница 16 из 81
"Ты слышал, моряк, что фрегат шел с грузом?" "Да, - ответил я. - Но никто не знает, с каким и куда".
"Я знаю, что знаю. Тогда я был молод, и со мной еще не случилось несчастья. Ноги мои были целы, лоции знал не по картам, как лоцманы нынче. На Абд-эль-Кури меня наняли провести русский фрегат до Фарсана. Красное море - коварное море. Недаром Баб-эль-Мандебский пролив так зовется. Да и у Фарсана - множество рифовых островов. Без лоцмана - не обойтись. Едва "Надежда" вошла в Пролив Слез, поднялся туман, да такой, что не видно руки. Туман был живым, как дыхание джинна. Он поднимался и падал в истоме, покрывая все липкою влагой. Я знал все подводные мели, теченья, но стало мне страшно. Капитан и команда были спокойны. Ко мне обратился русский эмир, хранитель их тайного груза и мой переводчик. Говорил по-арабски как бог и по виду не скажешь, что он чужестранец. Одет в галабею, на голове - куфия и укаль бедуина. "Я вижу твое смятенье. Но судно зовется "Надежда", а значит, и путь свой найдет, иншаллах. Доверься чутью и воле Всевышнего. Ведь лоцман на море - все равно что в пустыне поэт". "Все знаю, но все же в тумане идти, как слепому, наощупь?" "Ты помнишь, сказал Аль-Маари, великий слепец:
Я слеп от рожденья, но было дано
Другим озариться мне светом.
В пучинах сомненья я мутное дно
Мог видеть прозреньем поэта.
Бескрайние страны в любые концы
Легли многоцветно пред вами,
Но часто, вы, зрячие, - только слепцы.
Слепые же видят бескрайность сердцами".
- Лоцман затих и дотронулся до фрегата. "Пролив миновали, как будто во сне. Всю дорогу хотелось узнать мне, что же находится в трюмах, но так и не решился спросить. Да и вряд ли сказали бы... Правда, в Фарсане я кое-что понял. Эмир Тадж-аль-Фахр, не знаю, как звали его россияне, сказал мне, прощаясь: "Знание - в сердце, Ахмад". Так что не верю я в гибель фрегата".
- Я брел вниз, не замечая ни стен цитадели, ни финикийского гранита мостовых. Капитан уже заполнил все бумаги, но нашего бузотера, из-за которого мы оказались на Арваде, выпустить могли только утром. Тогда мы надумали перекусить, а после решать, что делать дальше. Мы зашли к алеппскому армянину. У Закара, как нам сказали, - лучший кебаб, а осьминога он вымачивает в винном соусе. Заметив в моих руках "Надежду", Закар улыбнулся: "Хороший мастер - Ахмад. Знает свое дело". "Как всякой лоцман", гордый покупкой, ответил я. "Лоцман? - вдруг изумился он. - Вы шутите. Он никогда не покидал Арвада. В детстве он разбился, ныряя с прибрежных скал. Но выжил. Ходить, правда, уже никогда не мог. Так и живет в своей лавке. Мастерит корабли, иногда кто-нибудь их покупает, как вы, например..." Он пожал плечами. А я ничего произнести не мог.
- Он просто обвел тебя вокруг пальца и всучил свой товар, - вздохнул один из слушателей.
Матрос стянул с себя берет и тряхнул черными локонами. Серьга в ухе, сверкнув, дернулась. Глаза его потемнели под насупленными бровями.
- Вряд ли, - угрюмо произнес он. - Я тоже не верю в гибель "Надежды".
- И правильно, парень. Ах ты, холера ясна... - расчувствовавшись, выдохнул старый моряк.
Знакомое ругательство заставило Эдмонда Радзивила выйти из задумчивости. Князь рассмеялся. Значит, ему не показалась, что послышалась польская речь.
- Гарсон! - позвал князь. Прикинув, какая выпивка устроит всех, он крикнул: - Скотч! - и тут же пояснил шустрому турчонку в замызганном фартуке: - Я угощаю.
Моряки из Гданьска не меньше Радзивила обрадовались неожиданной встрече. Веселые и компанейские ребята, они представили князю своих товарищей, французов и шотландца - рассказчика по имени Александр. Захмелевшие матросы вскоре начали куролесить, на столике появились кости. Наудачу выбросил и Радзивил. Зарики упали пятеркой дубль. Эдмонд собрал их, потряс в руке, закрыв глаза, и заново кинул. Выпали пятерка и шестерка. Все заворожено глянули на Александра.
Где-то в уголках губ у шотландца промелькнула улыбка. Он дунул на кулак с зажатыми в нем костями, легко подбросил их. Они упали поочередно двумя шестерками. За столом кто-то крякнул, кто-то застонал, будто на кон был поставлен родовой замок Радзивила. Взгляды уперлись в черноволосого.
- Достаточно, - неожиданно сказал он. - Передаю свой ход, - обратился он к седому матросу. - Мне пора.
Он оглянулся на стойку, возле которой ему сигналили товарищи по команде.
Только под утро Эдмонд Радзивил покинул таверну. На пристани, у дощатого дебаркадера, он нанял каик. Турок в яркой шелковой рубахе ловко управлялся длинной лодкой, похожей на изящную рыбу. Каик легко лавировал среди огромного множества шлюпов и кораблей, стоящих в гавани. На "Каледоне" его встретил вахтенный. Наконец в своей каюте, оставшись один, князь почувствовал, что его клонит ко сну. Едва он положил голову на подушку, как провалился в объятия Морфея. Ему виделись неясные очертания русского фрегата, медленно пробирающегося сквозь дымку тумана. Слышался отдаленный звон колокола. На секунду князь очнулся от сна, понял, что "Каледон" снялся с якоря, успел посожалеть краем мысли, что так и не удалось познакомиться ближе со странным юношей в таверне, и снова погрузился в сон.
День обещал быть жарким. Парило, как перед грозой, но того тяжелого давления, какое чувствуешь, предощущая шторм, не было. Радзивил вышел на палубу освежиться, пока не начался ливень.
- Небольшая болтанка, сэр. Вам нездоровится? - Капитан Мак-Клосски заметил болезненную бледность лица Радзивила.
- Вчера позволил себе некоторые излишества. Теперь вот голову ломит.
- Тогда, князь, нет лучшего средства, чем промочить горло. Я пошлю к вам стюарда.
- В таком случае, сделайте милость, составьте компанию.
Столик в каюте уже был сервирован к их приходу. На инкрустированном столике возвышались разномастные графины. От прикрытых блюд тянуло горячим запахом пряностей.
Стюард стоял спиной к двери у секретера. Склонившись, он листал оставленную князем книгу. Радзивил купил рукопись у переписчика на засиженной голубями площади Сераскира. Продавец утверждал, что это значительная часть "Зиджа Улугбека", знаменитого труда по астрономии. В исчисленьях князь не сильно разбирался, но о рукописи, попавшей сложными путями в Стамбул, был наслышан. Изумленное выражение лица Радзивила Мак-Клосски понял по-своему.