Страница 70 из 73
Сверху посыпались мелкие камешки, стрелок покидал свою позицию. Таштемир запрокинул свое лицо в небо и закричал:
- Будь проклят ты, сын шакала и змеи! Пусть стопы твои никогда не найдут тропы, живот - пищи, а сердце - тепла! Пусть жизнь твоя будет ничтожной, а смерть долгой и мучительной! Пусть твое мертвое тело растащат по гнездам вороны, глаза выпьют змеи, а горькое сердце выплюнет даже пес!..
Он долго посылал проклятья невидимому врагу, пока силы не стали быстро оставлять его.
- Сын мой единственный, Халид! - позвал старик.
Но больше надеялся не на ответ, а на то, что почувствует через веревку какую-то жизнь на том конце. Он прислушался. Нет, все молчало. Мертвое тело, которое уже покинула душа, тянуло вниз, туда, где все было лживо и обманчиво.
Таштемир вынул нож, пробормотал какие-то слова. Но когда поднес его к веревке, понял, что не сможет перерезать эту пуповину. Тогда он отшвырнул нож подальше. Медленно поднялся на дрожащих ногах, посмотрел в последний раз на необъятное далекое небо и прыгнул в пропасть, пытаясь в последнем полете обнять своего сына...
* * *
Прощание с лагерем было скорым. Пожитков у Айшат не было никаких. Пара кроссовок, платье, юбка, да платок - все на ней.
А перед уходом из лагеря ей приснился сон. Приснилась Искра. Приснилась Тамара. Тамара звала ее:
- 'Иди ко мне. Иди ко мне, люби меня. Люби!'
А Айшат спрашивала:
- 'Ты где? Как к тебе пройти?'
Тамара стояла на краю крыши многоэтажного дома. И дом этот на самом деле был железнодорожным вокзалом. Это было вроде как в Москве, потому что на крыше у вокзала были рубиновые звезды, как на башнях Кремля...
Тамара махала ей рукой и звала:
- 'Иди сюда, иди ко мне в рай, только не забудь пояс с миной надеть! Пояс не забудь, и я тебя здесь жду, жду в раю, приходи, я буду тебя любить...'
Странный такой сон, хотя ничего странного в нем и не было, а все на самом деле было ясно и понятно.
Отец Айшат пропал без вести в недрах Гудермесских и Грозненских изоляторов ФСБ... Отца, по-видимому, даже не удастся похоронить по их обычаям, похоронить на горке возле старинной башни, где лежат все восемь колен их предков...
А ее девичью, ее женскую честь украли те русские в малиновых беретах... С лысыми головами да с усами, как подковы...
И она теперь отомстит. И за отца, и за себя.
И она теперь пойдет к своей возлюбленной Искре-Тамаре, которая ждет ее на крыше неба...
Ливиец спросил Беркута:
- Этим двоим курсанткам, которых в Москву посылаем, увеличили дозу психотропов?
- Удвоили, как тем, что в прошлый раз, - ответил Беркут.
- Перед делом дайте им еще полизать ЛСД, - с усмешкой на тонких желтых губах сказал Ливиец. - Девочки любят полизать!
Глава 18
...И пуcть таит глухая совесть
Свою докучливую повесть:
Ее ужасно прочитать
Во глубине души убитой!
Ужасно небо призывать
Деснице, кровию облитой!..
А.И.Полежаев
Казак Акимка Хуторной шел по следу чеченца Халида, но выслеживал совсем другого джигита. Полная луна помогла ему найти свежие следы коня по ту сторону Терека. Сбитая утренняя роса с листьев деревьев и кустарников и ленивая, долго не выпрямлявшаяся трава подсказывали ему, куда править коня. Когда же в предгорьях он потерял след, который смыл налетевший летний ливень, Акимка шел наугад по единой логике путников.
Зачем, к примеру, Халиду было скалу огибать с этой стороны? Да чтобы потом не в ущелье спускаться, а по тропе наверх выехать. Тут конь воду почуял, а потом и Акимка услышал ручеек, похожий на голосок Айшат. Бежит из-под скалы родник маленькой струйкой, с цыплячье горлышко, намыл в земле росточь величиной с корытце. Напился Акимка и коня напоил, а потом только увидел кабаньи следы, ведущие в чащу. К источнику приходят дикие свиньи и придут еще сегодня непременно. Спрыгнул с коня Акимка, ружье расчехлил, но что-то его остановило. Айшат почему-то вспомнилась...
Как быстро снаряжался он, готовил коня, а Айшат хлопотала с едой, одеждой. Когда же, поцеловав мать, он кивнул смущенно Ашутке, вскочил на коня, тут-то девушка и бросилась к нему, схватилась за стремя, прижалась к его ноге. Вот и заворачивало коня все время в сторону, потому что спешила домой правая нога, торопилась.
Решил Акимка оставить всякую охоту, обойтись Ашуткиной едой: лепешками, сыром, да этим "колдуй дятел", а еще матушкиным хлебом. Не пропадет, ведь не на откорм сюда приехал. Тот же лазутчик, который караулит другого лазутчика, должен быть самым голодным, чтобы нюх и слух были, как у дикого зверя.
Скоро по запаху кизякового дыма обнаружил Акимка горный аул. Тот ли это? Халида? Как узнать? Поднялся Акимка выше по лесистому склону, подальше от тропинок, забрался в густой кустарник, постелил один конец бурки на землю, другим сам укрылся.
На рассвете разбудил его знакомый голос. Вскочил Акимка на ноги. Где-то внизу сильным Фомкиным голосом, который славился за песни казачьи, выкрикивались незнакомые слова.
- Малх, машар, безам, бепиг, наиа, да...
- Вот тебе и да, - тихо сказал Акимка.
Что, дурак, кричит, когда смерть его по горам ищет? Может, лежит так же в кустах Ахмаз и слушает. Голоса он Фомкиного не знает, это верно, но чужие слова чужой рот и выдают. Неужто Фомка так быстро своим стал?
Весь день Акимка лазал вокруг аула, выглядывал саклю Халида и искал следы Ахмаза. Саклю бывшего своего дружка нашел, стояла она с краю, на рассвете с крыши слезал седой старик, потом показывался заспанный Хал ид. Старик учил его молиться, показывал ему какие-то хозяйственные татарские прихватки. То камень они тесали, то глину месили. Акимка, как увидел Халида, наблюдал теперь за ним мало, хотя очень ему хотелось на дружка посмотреть, пусть и тоскливо от этого становилось. Больше же лес слушал, приметы человеческие старался замечать.
Но уже вечером по приготовлениям старика и Халида понял, что наутро они куда-то отправляются. Спал поэтому вполглаза. Встрепенулся утром, как птица. Пешим полез через кустарник на свой наблюдательный пост, чтобы саклю увидеть. Успел заметить, что старик с Халидом уже от дома в сторону уходят, несут с собой что-то вроде наших кос.