Страница 65 из 139
- Когда едешь домой?
- Сегодня. Ночью.
- Харашо-о, - протянул он. - Как Москва? Отдохнула? Теперь на работу?
- Посмотрим. Захаржевская всегда дело найдет.
- Это ты? Твой фамилия? - Он оглянулся и невзначай бросил через плечо: Еврейка?
- А что?
- Похожа.
Таня расхохоталась.
- Чем?
- Носом и рыжая.
- Ты тоже носом не вышел, - фыркнула Таня, сморщив свой аккуратный, совершенно арийский носик. Теперь засмеялся он.
- У меня еще ничего. Ты арабов не знаешь.
- А ты не араб?
- Ну, так. Между-между.
- Между евреями и арабами?
Фахри опять рассмеялся:
- Или то и то и чуть-чуть другое.
- А чем занимаешься? - кивнула Таня на кипу журналов, книг и рукописей.
- История, - отрывисто произнес он. - Диссертация.
- На каком году аспирантуры?
- Уже пять лет последний параграф пишу.
- Значит, есть другие дела, - догадалась Таня.
- Ну, пиво, бар, девочки.
Легкое прощупывание собеседника продолжалось с обеих сторон на протяжении всего разговора, из которого Таня почерпнула сведения не только об истории палестинского народа, но и о политических силах, участвующих в становлении современного государства Израиль.
У него был забавный говорок, чуть сдавленный гортанными звуками и особым произношением гласных. Ошибки в речи встречались редко, путался только в окончаниях и согласовании рода и числа. Щелкнув на стене очередную залетевшую в окно муху, он весело спросил:
- Как правильно? Я убил мухам или мухов?
- Муху, - выделяя каждый слог, сказала Таня.
- Неправильно! Я их много убил. Значит - мухах! Веселость и непринужденность сразу располагали, заставляли симпатизировать этой крепкой бомбочке, похоже, довольно взрывоопасной.
То же заметил и в Тане ее новый приятель, обозвав "миной замедленного действия".
- Ошибся! - поправила его Таня. - Я - особый вид вооружения, причем вполне мгновенного реагирования. Хотя... - Фахри ждал продолжения. - По ситуации.
- Еврейка! - радостно утвердил он.
Таня отметила остроту мышления Наблуеа. Человек веселый, он сыпал шутками, иронизировать над собой не стеснялся и казался лишенным комплексов.
У открытой форточки, рядом с которой сидел Фахри, вдруг, резко каркнув, пролетела ворона. Палестинец бросился со стула на пол и громко выматерился. Рассмеялся сам над собой, взмахнул руками.
- Израильский бомбардировщик! - и вернулся на стул.
"Воевал", - мелькнуло у Тани...
Расстались они совершенными друзьями, ничего четкого друг про друга не узнав, но понимая, что стоят друг друга. Это уж точно.
V
А Питер, как обычно, окропил Таню мелкими серыми, моросящими слезами.
Любой город имеет свою историю, развиваясь как живой организм, переживая периоды упадка и расцвета, но далеко не каждый рождается так загадочно в одночасье и живет своими мистическими флюидами, распространяя их на сознание и судьбы людей. Десять километров вправо, десять влево - и ты уже дышишь полной грудью... Город-склеп, город-кладбище, который предпочитают называть музеем или памятником, встретил Таню хмурой толпой у закрытого метро, и она согласилась на первое предложение частника, выкликивавшего пассажиров. Цену он заломил несусветную и всю дорогу отчаянно врал про разведенные мосты, нагло кружил по переулкам возле Сенной, отрабатывая заработок по-питерски, как экскурсовод-любитель по совместительству.
Когда брехня вконец осточертела, она резко оборвала водилу на полуслове:
- Ладно, теперь вправо, сверни под арку, мимо убежища налево и свободен....
Она вошла рано утром, когда он еще спал. Пpocнyвшиcь, Павел тут же услышал музыку, доносившуюся с кухни, ощутил запах свежемолотого кофе.
Сон отлетел мгновенно. Он взял брюки, чистую рубашку галстук, тихо прокрался в ванную и явился на кухню п параде, внутренне сжатый как пружина, готовый к бою.
Таня стояла у плиты в цветастой махровой маечке и бежевой мини-юбке. Этот наряд очень шел ей, подчеркивал стройность фигуры, особенно ног, и густой шоколадный загар. Павел невольно отметил, как несказанно она похорошела за эти два месяца.
- Привет, Большой Брат! - сказала она и только затем обернулась.
Он начал тонуть в золотом сиянии ее глаз...
Воспользовавшись тем, что все начальство было в отпусках, Павел просто звонил в институт по утрам и извещал, что сегодня его не будет. Потом тихо, чтобы не разбудить, целовал спящую Таню и шел на кухню готовить завтрак: ее любимые кабачковые оладьи (яйца, мука, пропущенные через мясорубку и отжатые через марлю кабачки - благо был самый сезон) со сметаной и вареньем, крепкий черный кофе. Как в те незабываемые первые дни их супружества, он приносил ей завтрак в спальню и садился рядом, наблюдая, как она ест. Потом они курили на кухне и строили планы на день.
То доезжали до пристани у Тучкова моста и на "Ракете" закатывались до самого вечера в Петергоф, то, захватив ракетки, шли на острова. Если поиграть в этот день не удавалось, они гуляли по парку, а то и забредали на Елагин остров и, как дети, катались на качелях, каруселях, чертовом колесе, пока голод не гнал их до ближайшего кафе с шашлыками или чебуреками. На обратном пути, если не чувствовали себя очень уставшими, они забегали в ближайшую театральную кассу и шли на концерт или в какой-нибудь театр, на сцене которого до открытия сезона гастролировала заезжая труппа. Они ходили на все без разбора и нередко, перемигнувшись в конце первого действия, убегали домой. После нехитрого ужина слушали музыку, смотрели кино по телевизору, или сидели в темноте и любовались на желтую круглую луну. И в любом случае день заканчивался любовью. Часто они так и за сыпали обнявшись.
В выходные он в первый раз за лето не поехал в Огоньково.
Все повторялось, но отпущенный срок был краток... В понедельник, часу в одиннадцатом утра, зазвонил телефон - противно, настырно.
- Тьфу, черт!
Павел как раз заправил кофеварку. Должно быть, из института звонят: понадобилось его присутствие или, не лай Бог, кто-то из начальства жаждет его видеть. Может, лучше вовсе не подходить?
Телефон продолжал звонить... Нет, надо подойти, а то еще Таню разбудит.