Страница 187 из 222
При мысли о предстоящем разговоре с Димой Роза сразу почувствовала слабость в ногах, а она панически боялась этой слабости. Она с ней была знакома, и упоительную сладость этой слабости испытывала уже не раз и не два. Знала девушка, что вся твёрдость её характера, вся решительность её, вся убеждённость в необходимости поступать правильно и разумно, неизбежно утекала каждый раз куда-то в землю через эти внезапно ослабевшие в страстных Димкиных объятиях ноги. А то, что в эти объятия она неизбежно попадёт при разговоре с ним наедине, Роза не сомневалась.
- Хочешь, я уйду в комнаты, а вы поговорите здесь, в кухне? – спросила тётя Люся.
- Нет, скажите ему, что я подожду его на лавочке возле ворот, - ответила Роза, решив, что, пока окончательно не стемнело, Димка постесняется обнимать её на виду у прохожих. А, кроме того, как ей казалось, она за это время успеет успокоиться или, в крайнем случае, взять себя в руки.
И правда, к тому времени, как Димка вышел из дома и сел с ней рядом, Розе показалось, что она в достаточной мере успокоилась и вполне вернула себе самообладание.
И Димка не стал обнимать её сразу, то ли из-за редких прохожих, то ли от обиды, которая, несомненно, клокотала в нём, потому что его лицо было очень напряженным, а взгляд метал искры, готовые, казалось, сжечь девушку, произнеси она хоть одно слово.
Некоторое время и парень, и девушка молчали. Обоим казалось, что любое произнесённое слово или движение пропустит между ними разряд электрического тока.
Наконец, Роза собралась с духом:
- Твоя мама попросила меня ещё раз поговорить с тобой.
- А что говорить? Нечего говорить! Ты людскими чувствами играешь в пинг-понг и это ясно.
- Неправда. Но, если ты так думаешь, ты прости меня.
- Да, ладно, что уж! Продолжай в том же духе и дальше, раз ты такая! Немало, наверное, подобных мне на твоём пути!!! В штабели можно складывать вдоль твоей дороги, правда же?
- Это неправда! Вы с Мишей первые у меня и очень обидно, что оба хорошие, оба мне нравитесь, да так сильно, что мне выбрать трудно. Моя мама часто пела песню, которую она запомнила в детстве.
Роза потихоньку запела:
- Вечер тихой песнею над рекой плывёт,
Дальними зарницами светится завод,
Где-то поезд катится точками огня,
Где-то под рябинушкой парни ждут меня.
Ой, рябина кудрявая, белые цветы!
Ой, рябина-рябинушка, что взгрустнула ты?
Лишь гудки певучие смолкнут над водой,
Я иду к рябинушке тропкою крутой,
Треплет под кудрявою ветер без конца
Справа – кудри токаря, слева – кузнеца.
Ой, рябина кудрявая, белые цветы,
Ой, рябина-рябинушка, что взгрустнула ты?
Кто из них желаннее, руку жать кому,
Сердцем растревоженным так и не пойму?
Оба парня смелые, оба хороши,
Милая рябинушка, сердцу подскажи.
Ой, рябина кудрявая, белые цветы,
Ой, рябина-рябинушка, что взгрустнула ты?
Ой, рябина-рябинушка, оба хороши,
Ой, рябина-рябинушка сердцу подскажи»
Пока Роза пела, Димка подскочил и слушал, стоя и не глядя на девушку. По щекам его ходили желваки.
- Вольно ж тебе в такой момент песни мамины петь! Спокойненько так поёшь, будто голосом привораживаешь. Ты, случайно, не ведьма?
- Прекрати выдумывать! Что я тебе плохого сделала, если спела? Просто показать хотела, что так бывает в жизни, раз люди песни об этом поют.
- Меня этим невозможно убедить! – твердо заявил Димка и сел рядом с Розой.
Сел и сразу крепко, но нежно и ласково обнял девушку обеими руками, щекой прижался к её щеке, чуть подтолкнул её губы к своим и жадно поцеловал.
Розе сразу стало тепло и уютно в объятиях парня, и она почувствовала к ласковой, любящей его душе всепоглощающую нежность.
« А может, это и есть любовь?» - подумала она, ощутив сладостное упоение от Димкиных поцелуев и объятий. - «Наверное! Меня всё в нём притягивает и я, хотя бы самой себе должна же признаться, что хочу целоваться и обниматься с ним всегда! Всю жизнь! Он ведь даже красивее Миши! Стройный! Сильный! И меня любит! Но ведь и Миша, когда был рядом, казался мне таким родным! И я называла себя его невестой! Да ведь он пошёл на эту авантюру для того, чтобы накормить меня, чтобы домой меня отвезти, к бабушке, а теперь он сидит в тюрьме, а я блаженствую в объятиях другого! А Серёженька! Ребёнок Миши никому теперь не нужен! Как я посмотрю в Мишины глаза, если не спасу его от продажи в Америку?»