Страница 18 из 24
Мне нетерпелось поговорить с вервольфом. Наедине. Попытаться выяснить: когда мне лучше сбежать, чтобы Тратора меньше наказали? Нельзя ли сделать так, чтобы я умчалась отсюда в тот момент, когда ночного сторожа позовут, например, к доктору? Чтобы добрый песик не казался злодеям виновным в моем побеге...
Но Тратор увиливал от общения со мной. Стоило мне приблизиться, как он тут же заканчивал рыхлить клумбу или переставал рубить дрова, или бросал выбивать половики – и деловито перебегал в другую часть сада.
Я сделала вывод: вервольф не в духе; или же – за нами следят.
Но никакой охраны в саду я не приметила. Горбатый старикашка Привратник-Нос-Картошкой вышел разочек из сторожки, оттащил полное ведро в дальний угол сада, выплеснул помои в отхожую яму – и спрятался обратно в свой бревенчатый домишко...
Старая леди большую часть светлого вечера провела в беседке, читая дамский роман.
Я сунулась к ней с разговором, но леди рассеянно пробормотала: «Позже, милочка!.. Сейчас он ее поцелует!.. О, небеса!..»
Сестры и молодожены отправились к фонтану, метавшему хрустальные брызги в северной части сада, находившейся с другой стороны дома.
Моего пса-защитника пряменькая книголюбка-мышелюбка, вдруг решительно захлопнувшая книгу, увела в свою комнатку – что-то там починить...
Тут я и заметила старый вяз с креслицем на канатах.
Я всегда любила качели – за их ритмический покой. Говоря точнее, но высокопарнее: за благословенную гармонию...
И вот, тихонько покачиваясь в креслице, я думала-думала-думала больной головой –изо всех сил! И надумала: не нужно подставлять хвост Тратора под неприятности! Надо просто-напросто сбежать прямо сейчас! Пока на мне – теплая одежда. Пока никто не ждет, что я убегу. Пока все, кроме Тумца, отошли в другие части сада и не видят меня.
Гадкий людоед мрачно осматривал стены приюта, точно ища в них обязательные пробоины. И, кажется, собирался вновь обогнуть дом.
Выждав, когда тролль уберется за угол приюта, я вскочила с качелей – и бросилась к тому ближайшему месту решетки, которое обещало мне горизонтальную поддержку.
Словно чемпион по лазанью, удирающий от тигров-людожоров, я шустро взобралась наверх. Выдохнула. И поспешила спуститься.
И побежала к той дорожке, по которой меня привел к приюту доверчивый недотепа Бобби.
О, как я мчалась! Никогда в жизни я не бегала столь быстро! И надеюсь, что мне уже никогда не придется так стремительно улепетывать! До колик в левом боку, до старчески прерывистого дыханья! До темных пятен-фантомов, подло запрыгавших пред моими глазами!
На пути к знакомой улице, к знакомому мне люку – может, смогу выбраться домой?! – меня охватила невероятная паника. Хотя за мной никто не гнался, но сердце шептало: «Беги, Марта, беги! Беда уже рядом! Рядом!..»
Моя интуиция часто оказывается правой. Так случилось и в тот раз...
И вот, я уже различила впереди первый городской особняк! Желтый! Знакомый на вид! И – начало нужной мне улицы! «Скорее, Марта, скорее! Беда рядом!» – тревожно завопила интуиция.
Задыхаясь, я кинулась туда, где в розовых лучах заката мелькали силуэты прохожих.
И тут передо мной – явясь из-под булыжника мостовой! – предстала одна из девочек, подававших днем обед психам. Катальщица!
Это чудовище со внешностью белобрысого ребенка – моложе меня лет на шесть, ниже меня сантиметров на шестнадцать и в два раза худее меня! – это мелкое чудовище заявило надменным недетским тоном:
– Ах, ты, гнусь мелкорылая! Мы тебя приютили! Мы дали тебе время! А ты – бежать?! А ну, живо! Кругом! Марш в приют!
– Да у тебя, дура, нос не дорос мной командовать! – возмутилась я. – Пока, хамка!
И я попыталась обогнуть наглую дуру.
Но катальщица ухватила подол своего собственного серого платья и, замахав тканью вверх-вниз, заверещала какие-то заклинания. Я не услышала ни одного знакомого слова!
Мое тело отяжелело, ноги стали ватными. И тут налетел серый песчаный вихрь!
Меня мощно ударило в лицо сжатым потоком ледяного воздуха. Меня закрутило, как юлу, и потащило в небо, как сухой осенний лист – бессильный и бесправный.
Гнусная магия девчонки поволокла меня обратно – в проклЯтый и прОклятый Кров Умалишенных!
В полете меня кошмарнейше замутило. Шум вихря – как от медных трещоток! – стал невыносим для слуха. И я потеряла сознание...
С тех пор я люто ненавижу всех катальщиц.