Урод

Элина спиной попятилась от места преступления, не отрывая взгляда от жертв ее жестоких действий — пирожных. Картошка. Господи, за такую мелочь этот мужчина готов был ее растерзать. Мужчины, похоже, не то чтобы обмельчали в их век — вовсе перевелись. Только и остались что внешние признаки маскулинности, однако нормой стало сидеть, когда старушка с тяжелым вздохом хватается за поручни автобуса, повышать на женщину голос из-за любого пустяка и так далее по списку.

На глаза попался туалет, и девушка юркнула туда. Похоже, это стало ее любимым местом в больнице. Воздух не успевал попадать в ее легкие, как она тут же его выгоняла оттуда, подталкивая сзади метелкой. В итоге Элине потребовалось около пяти минут, чтобы прийти в себя.

— Ну почему алкоголичка? — тихо, но в то же время истошно громко прошептала она своему взлохмаченному отражению в зеркале.

На нее смотрела самая обычная женщина тридцати лет в чистой строгой одежде. Аккуратная летняя сумочка. Украшения на шее и запястьях, какое-то милое колечко на пальце. Волосы заколоты в формальную прическу, но пара прядей выбилась. Лицо было слегка припудрено, чтобы хоть немного скрыть начавший желтеть синяк и шрам. Ногти без покрытия лаком, но подстриженные и подравненные.

Все как надо. Все прилично. Но в этой восковой кукле, заточенной под всевозможные стереотипы о серьезной роли женщины в этом мире, не было жизни. Словно напечатанная раскраска на дешевых сероватых листах. Всего тридцать, а уже безжизненная. Всего тридцать, а уже заказала и оплатила собственные похороны. И ведь не надо взаправду умирать, чтобы быть погребенным!

— Что бы ты сделала, Эля, если бы любила себя? — спросила она, обращаясь к своей душе, которая боялась быть смелой, боялась выходить из тени на свет.

Проживая всю жизнь в тени собственных страхов, не стоит удивляться, что в итоге и дневной свет тоже пугает.

Сжав руки в кулаки, девушка вышла из уборной. Охлажденный кондиционерами воздух стал азартным ветерком, который похлопывал ее по плечу и шептал, что она на верном пути. Надо любить себя больше всех остальных людей на свете. Надо стоять за себя всегда и перед всеми.

— Возьмите, пожалуйста. — Она нашла того мужчину на прежнем месте и оставила перед ним деньги.

— Что это? — в его голосе все так же непристойно кривлялось презрение.

— Стоимость вашей человечности. Ну или пирожных, которые я случайно смахнула на пол. Желаю вам удачного дня.

Быстрой походкой Элина удалилась от места происшествия под смущенный взгляд мужчины. Все эти ее отчаянные жесты были лишь паллиативами, не более. Временный укол морфия, но пациент все равно умирает от рака. И она умирала, загнивала в этой жизни. Нужно что-то менять, срочно, кардинально, навсегда.

Она скользила взглядом по светлым стенам и номерам кабинетов. Это здание было вторым ее мнимым домом. Какой же непроходимой ложью она заставила свою жизнь, точно коробками с хламом после переезда. Понимаешь, что все эти вещи тебе не нужны, от них можно избавиться, но ты все равно громоздишь коробки друг на друга с мыслями, что еще пригодятся. Данное занятие, что езда на велосипеде без колес — бессмысленно и травмоопасно.

Интересно, о чем сейчас думает тот мужчина? Да и мужчина ли он вообще? Кто есть мужчина в их век? Добытчик? Кормилец семьи? В ее голове вырисовывался лишь образ неудачника с маленькой зарплатой, готового за любую копейку удавиться самому и удавить любого и не способного к свершениям и лидерству. Мужчина двадцать первого века — это все тот же властитель, считающий женщину своей вещью, но значительно потерявший хватку и амбициозность.

Образ ее мужа. Бывшего. Который скоро станет бывшим. Вот уволится она с работы и тогда подаст заявление в ЗАГС. Сейчас бы с одной проблемой разделаться.

Как оказалось, работа в больнице больше не ее проблема. Порвать эту нить было очень легко: ей просто отдали документы и отпустили на все четыре стороны, пожелав едким тоном удачи в работе в сфере медицины.

— Спасибо большое. Еще встретимся, когда я стану главврачом, — зачем-то выпалила она и закрыла дверь, отрезая от себя ухмыляющуюся секретаршу.

Это именно секретарша. Наглая, бестактная баба, любящая обсуждать свой новый вульгарный маникюр с кучей страз и цветочков под чай с печеньем в рабочее время. Ерунда, конечно. Навряд ли она вернется в медицину вообще, не говоря уже о том, чтобы стать главврачом.

На улице распогодилось, и солнце бегало от одного прохожего к другому, радостно пожимая руку то тому, то этому, заключая каждого в дружеские объятия. На душе заскребли кошки. Те самые подвальные, несчастные, о которых они недавно говорили с Женей. Буквально раздирали ее душу своими острыми грязными когтями.

Не светит ей работа в медицине. Поздно уже. Навык потерян, остались только книжные знания. Кто ж ее с ножом подпустит к человеку? Не светит и новое замужество. Какой мужчина захочет обременять себя такими проблемами, связываясь с неудачницей? Под черными очками заблестели слезы.

— Лина? — кто-то остановил ее, удерживая за локоть.

Элина сняла очки и проморгалась. Кого она опять не заметила?

— Дима? Это ты?