Страница 38 из 42
Проказники-исполины, первыми учуяв недоброе, предпочли взять на себя роль декорации. Раскинутые кроны оцепенели, сетью трещинок задёрнув потемневший холст неба. Зачем лишний раз напоминать о себе? Пусть надвигающаяся опасность не выглядит угрозой для великана, разумней не создавать помех охоте. Ничтожная букашка осмелилась внести сумятицу в привычный порядок вещей, вот и пускай займутся добычей по зубам, избавят от непрошенной гостьи.
Попробовала бежать быстрее. Дыхание перехватывало. Хруст шагов догоняло эхо. А может, лапы преследователей? Стая не приближалась, но и не отставала. Забавляются? Или ждут, пока выбьется из сил? Откуда тем было взяться! Первобытный страх, заложенный в каждом живом существе, настиг раньше. Но даже он не прибавил ногам прыти. Сперва чуть касалась ими земли, а теперь они налились тяжестью, запинаясь, вроде на них напялили неподъёмные башмаки – даром, на ощупь как по тлеющим уголькам ступала по тусклой змеящейся ленте, уж не надеясь, что та куда-нибудь выведет.
Спереди из-за поворота донеслась какая-то возня. Хотелось верить: это повозка остановилась – колесо расшаталось или ещё чего… Она не желала думать, что её просто прогонят, иначе могли б догадаться с самого начала не выкидывать на полпути, слыша неподалёку голодный вой. Ничто не мешало, на худой конец, довезти до опушки – вряд ли истощённая пассажирка сильно обременяла выносливых лошадок. Но вдруг в стражниках проснётся жалость? Пусть её вернут в тюрьму, заставят работать за чёрствую корку и миску помоев, наказывают каждый день, продадут в рабство – только заберут отсюда!
Однако на дороге поджидало не то, что надеялась увидеть. Девочка укололась взглядом о всё те же горящие точки и едва не влетела в гущу косматых тел. Она застыла, как вкопанная, собрав рукой распахнувшиеся на груди лохмотья, и нащупала цепочку.
Её обступили широким полукругом, по обеим сторонам поперёк дороги и между деревьями. Их было слишком много, чтоб подобраться ближе, не помешав друг другу. Это походило на какой-то обряд. Сиротка смотрела на них, а они на неё, вытянув морды где-то на уровне её лица, будто ждали приказа от маленькой голодранки. Поблёскивающие из-под густой шерсти глаза показались зияющей бездной – ничего кроме размноженной в отражениях покорной, тоскливой пустоты, как и у самой внутри. Можно подумать, они знали всё о бесполезно прожитой ею жизни с рождения до мига, когда её предстоит отнять, повинуясь извечному инстинкту – нести смерть ради выживания.
Звери не торопились, неподвижные, как статуи, лишь ветер слегка шевелил распушённый мех в мерцающих снежинках. Им было проще. Здесь был их дом, и они от природы имели всё необходимое, чтобы пережидать в нём лютую зиму, хотя тоже её не жаловали. Потрёпанного облачения бродяжки еле хватало «прикрыть срам», на большее оно едва ли годилось. И стужа без разбору колола через прорехи бесчисленными иголками, проверяя – долго ли девчонка вытерпит. Под ногами образовалась липкая корка, к которой те успели пристыть – ощущение не из приятных, точно их пришивают по живому, каждым новым стежком протыкая глубже и глубже. Наморщив лоб, Мая с усилием потянула и оторвала одну. Не пускающие льдинки, хрустнув, так и остались на коже. Тут же послышался угрожающий рык. Заиндевелые морды оскалились, показав зубы размером с нож. Девочка вернула закоченевшую ступню обратно, и они притихли. Только вырвавшийся изо ртов пар продолжал медленно подниматься.
Почему-то хозяева леса спокойно сидели и ждали непонятно чего, пока она не двигалась. А стоило пошевелить хотя бы мизинцем или моргнуть, рычание возобновлялось. Но нельзя же простоять вечность! Скоро так примёрзнешь к месту и никуда уже не сойдёшь! Снег, налипавший на ресницы, мешал видеть. Руки онемели. От носа, ушей и щёк отлила кровь, и они сделались чужими. Снизу к коленкам подкатывала болезненная ломота, вот-вот замороженные косточки треснут как сосульки. Стопы ничего не чувствовали под собою. Мая попробовала подогнуть пальцы – получится или нет. Получилось, и на девочку опять зарычали, дёрнувшись в её сторону.
Надо удирать, пока полностью не превратилась в ледышку – решила она, развернулась и во все лопатки бросилась в гущу зарослей, туда, где живой круг размыкался. И звери, как по сигналу, рванулись вперёд, не желая, чтобы угощение досталось соседу. Кольцо распалось – каждый сам по себе. Но вместо былой слаженности возникла сутолока. Тощей нищенки всем не хватит – только самым проворным.
И пока они выясняли меж собой, кто таковым окажется, Мая неслась вслепую сквозь чащу. Присыпанные обжигающей крупой мелкие ветки, ломаясь, царапали голени и впивались в пятки, цеплялись и стегали вдогонку. А с ветвей покрупнее, придавленных к земле и не дающих прохода, горстями наваливало за шиворот. Стоял такой треск, что погони не было слышно. А может это она ломилась? Не мог же лёгкий ребёнок наделать столько шума! Впрочем, было уже всё равно. Незачем расходовать силы на то чтобы думать, оглядываться и слушать – только бежать. До самого конца!
Внезапно ноги погрузились во что-то вязкое. Стало просторнее и темнее. Припорошённые деревья не так теснились, а впереди и вовсе расступались, освобождая место непроглядному мраку, точно из мутного неба пролились чернила. Машинально сделала ещё шаг и упала, проехавшись ладонями. Ожидала: сейчас на шее сомкнутся зубы – те клацнули у самого уха. Но ничего не последовало. Мая выдернула из чавкнувшей грязи руки и, распрямившись, обернулась.
Они топтались на ломком ледке, пятясь, когда тот обламывался, рычали, капали слюной и поедали глазами, исполненными злой обиды, но отчего-то не решались на единственный прыжок, отделявший от добычи.
Только теперь девочка сообразила, что под ней больше нет твёрдой земли, и ногами невозможно двинуть, как будто их схватило что-то одновременно мягкое и сильное. Беспорядочные потуги выправить положение лишь усугубили его. Платье задралось, оставаясь на поверхности, но саму засосало выше колен. Рванье интереса не вызвало, зато извлечённая из неаппетитной кожуры плоть, знать, пришлась по вкусу. Вот и попалась – не тем, так этому, проглатывающему не разжёвывая и без раздумий. Не было ни больно, ни противно. Она словно растворялась в тепловатой после зимнего воздуха жиже, вместе со страхом и волей к жизни.