Страница 39 из 45
- Да-да-да! - согласно закивал я. - Я надеюсь что нас объединяет с вами скорбь о смерти вашего сотрудника и моего учителя...
Она не приняла мой тон и сказала легко:
- Ну, конечно, горько, что Николай Иванович умер, но когда-то мы все умрем. Да и в вашем горе слишком много позы. Бесконечно горевать о смерти других может только бессмертный. Все там будем...
- Но пока мы с вами еще не дошли до этого философического рубежа, я бы хотел задать вам ряд вопросов. И обязательно получить правдивые ответы, которые помогут нам узнать, кто именно отправил Коростылева задолго до нас туда, где мы все будем...
- Во - первых, у вас нет оснований сомневаться в моей правдивости, а во - вторых, чем же это, интересно, я могу вам помочь?
- Передо мной стоит ряд вопросов, которые не дают мне покоя. Я попробую логически рассуждать, а вы - в случае несогласия со мной - будете меня поправлять. Хорошо?
- Хорошо, я попробую.
- Кто-то отправил Коростылеву лживую телеграмму со страшной вестью, от которой он умер. Отправитель этой телеграммы мог иметь несколько целей, из которых я предвижу по крайней мере две. Первая: хулиганская шутка с локальной задачей - как можно сильнее достать, наказать Коростылева, причинить жуткую боль. В этом случае шутка исчерпала свое назначение, замысел реализован, сверхзадача выполнена, поскольку достигнут результат по максимуму. Как вы считаете, я правильно рассуждаю?
- Ну, наверное. Не знаю, - осторожно сказала Вихоть.
- Ладно. Пойдем дальше, второй вариант. Эта телеграмма была инспирирована, заказана из Рузаева вовсе безо всякого умысла убить или наказать Коростылева.
- А зачем же тогда ее послали? - спросила напряженно Вихоть.
- А для того чтобы Коростылева вывести из каких-то предстоящих событий. В телеграмме предлагают Коростылеву срочно вы-е-хать! Значит, цель была в том, чтобы Коростылева удалить из Рузаева! Ему надо было помешать совершить какие-то действия. Давайте подумаем, какие предстояли в Рузаеве события, в которые мог вмешаться Коростылев.
Вихоть привстала из-за стола и злобно сказала:
- Что вы с умным видом ставите передо мной дурацкие вопросы! Откуда я знаю, какие могли быть у Коростылева дела! Откуда мне знать, кому он мог помешать? Он сто раз на дню вмешивался в дела, которые его совершенно не касались!
Я наклонил голову и сказал:
- Нет, Екатерина Сергеевна, вы знаете, какие события должны были произойти. Например, годовой педсовет, который должен был состояться через день после получения Коростылевым телеграммы...
- При чем здесь педсовет? - спросила враз обмякшая Вихоть.
- Как это при чем? Давайте вспомним, что там должно было решаться.
- Итоговый годовой педсовет решает очень много вопросов, - развела руками завуч.
- Да, я об этом догадываюсь, но в ряду многочисленных обычных вопросов был один конфликтный. Помните? Вопрос об аттестации Насти Салтыковой.
- Ну и что? Каждый год возникают спорные вопросы.
- Такие, как с Настей, не возникают. Вам была известна позиция Коростылева в этом вопросе.
- Что вы хотите этим сказать? - набычилась, побагровела, выкатила на меня глаза Вихоть.
- Я хочу сказать, что если бы не позиция Коростылева, то вопрос об аттестации Салтыковой решался бы почти автоматически, а вот присутствие Коростылева, наоборот, почти наверняка гарантировало девочке итоговую годовую двойку, и - мимо института.
- Вы намекаете на мою заинтересованность? - спросила Вихоть.
- Я не намекаю, я прямо говорю о том, что вашей приятельнице Клавдии Сергеевне Салтыковой было бы лучше всего, если б Коростылев отсутствовал на этом педсовете...
- Я отказываюсь с вами разговаривать, - почти закричала Вихоть. - Это наглость.
- Нет, - спокойно ответил я - Это не наглость. Это факт. И очень прошу вас не воздыматься так грозно над столом, не выкатывать на меня глаза и не ломать мебель кулаками. Я ведь не выбегу отсюда в слезах, как давеча молоденькая учительница.
- Я буду на вас жаловаться вашему руководству, - сказала она.
- И это я уже слышал, но когда вы будете жаловаться моему руководству, не забудьте указать в жалобе, что с телефонного аппарата в соседней комнате дважды, четырнадцатого и девятнадцатого мая, говорили по междугородке с городом Урюпино, откуда впоследствии послали телеграмму Коростылеву о смерти его семьи.
Вихоть тяжело осела на стуле. Ее грозная решимость иссякала на глазах. Она медленно угасала, будто из нее реостатом выводили ток жизни.
Я сказал ей:
- Екатерина Сергеевна, пока не расставлены все точки над "i", я прошу вас подумать и сообщить мне все, что вы знаете об этой истории. Лично я не верю, что вы непосредственно участвовали в организации этой телеграммы, но вы знаете, как, при каких обстоятельствах она возникла. Пока не поздно, прошу вас рассказать мне все...
- Я не желаю с вами разговаривать, - закричала она, выскочила из-за стола и своей тяжелой ломовой рысью выбежала из кабинета.
В коридоре постепенно стихал дробный стук тяжелой походки удаляющейся Вихоть, а я сидел в задумчивости, не понимая, что сейчас мне надо предпринять. То есть я знал, что мне надо делать, но не мог решить, в какой последовательности.
Я уже встал и направился к двери, когда в отгороженной канцелярскими шкафами половине кабинета вдруг раздался негромкий жестяной стук. Я подошел к шкафу и увидал, что за его фанерной спиной на стуле сидит посреди комнаты Дуся Воронцова в своем синем сатиновом халате уборщицы. У ног ее - пустое ведро, в руках она судорожно сжимала швабру. У Дуси было напуганное и растерянное лицо - еще больше, чем обычно.
- Евдокия Романовна, вы чего так перепугались?
Молящим голосом она ответила:
- Честное слово, Станислав Павлович, я не подслушивала! Я не хотела, я просто здесь прибиралась, когда вы вошли! И весь ваш разговор я услыхала с Екатериной Сергеевной, а я не хотела подслушивать, клянусь чем хотите...
- Да нечего извиняться, - улыбнулся я. - Никаких особых секретов у нас с Вихоть нет. Во всяком случае, у меня точно секретов нет.
- Я-я... я слышала, о чем вы говорили, - заикаясь от волнения, сказала Дуся.
- Ну и что? Ничего страшного.