Страница 33 из 45
Она показала на зеленую плюшевую заводь югославского дивана.
- Вы садитесь, в ногах правды нету. Да и меня уж ноги не держат С утра - отоваривание ветеранов, вчера учетом замучили в четверг снятие остатков...
Она мягко выговаривала - "четьверг".
Богатое жилье. Обиталище человека, еще вчера бывшего бедным. И вдруг оказалось сразу много денег. И вещей. И все это надо было быстро собрать, притащить в эту квартиру, расставить, разложить, распихать по местам. Или без места. Некогда было раздумывать - место искать. Надо было вещи унести оттуда, где они были раньше, и собрать здесь.
Я оглядывался по сторонам и со стыдом вспоминал свой давний сон: вхожу к себе во двор, а навстречу ветер деньги несет. Кружатся на ветру, мчатся на меня купюры - нежно-сиреневые, как весенний вечер, четвертаки. И сочно-зеленые полсотни, похожие на молодую тополиную листву, хрусткую и клейкую. Я хватаю эти деньги и рассовываю их по карманам, за пазуху, тороплюсь изо всех сил - ясно ведь, что сейчас этот поток иссякнет, когда еще такая благодать повторится. И жалею в своем сумасшедшем стыдном сне, что бездна этих деньжат мимо меня пролетает, пропадает на улице...
Проснулся, как в тяжелом похмелье, - с испугом за себя, а Салтыкова не проснулась, ей все еще снится наяву мой глупый сон. Сидит напротив меня в глубоком мягком кресле, запахнув поглубже красивый белый халат со строгой этикеткой "Пума", смотрит мне прямо в лицо и строго спрашивает:
- Так о чем это вы со мной поговорить-то хотели?
- Я вас о многом хотел расспросить.
- Хотеть никому не запрещено, - сурово усмехнулась она. Лицо у нее было тяжело - красивое, и существовал в нем трудноуловимый перелив, как на цветных календариках, где рисунок меняется в зависимости от освещенности и угла зрения. Вот так же ее лицо ежесекундно меняло свой возраст - только что это была двадцатилетняя красавица девка, и вдруг безо всякого перехода смотрела на меня немолодая баба с запечатанным жестокостью сердцем.
- Так чего вам там про меня нарассказали? - спросила она равнодушно.
- А почему вы решили, что про вас должны были мне нарассказать? поинтересовался я.
- Да городишко у нас такой, языки без костей. Им главная радость в жизни - о других посудачить, чужое бельишко перемыть...
- А вы не любите о других говорить, Клавдия Сергеевна?
- Я? - удивилась она. - Да по мне пропади они пропадом, мое какое дело. Я вообще о других говорю только то, что меня просили передать.
Она сказала это серьезно, и я понял, что это правда. Клавдия Салтыкова была непохожа на человека, тратящего время на сплетни.
Из спальни, оттолкнув неплотно прикрытую дверь, вышла маленькая кривоногая собачонка, пучеглазая, с лохматым хвостом, похожая на декоративную аквариумную рыбу. Деликатно процокав когтями по паркету, собака подошла к Салтыковой и трудно вспрыгнула к ней на колени. Клавдия потрепала ее ласково по спине и душевно поведала мне:
- Людям бы у нее поучиться не помешало. Это собачка "ши-пу", ей тыщи лет несчетные, а выжила такая мелкая тварь благодаря характеру - жадная, умная, трусливая и злая...
- А на кой вам, Клавдия Сергеевна, злая собачонка? - спросил я, вспомнив огромного Барса.
- Так это она с чужими злая, а со мной она ласковая. - Салтыкова сбросила ее с колен, и собачонка, отряхнувшись, покосилась на меня своими выпученными коричнево-кровавыми глазами и недовольно зарычала густым нутряным хрипом.
Салтыкова встала и пошла на кухню, а я принялся рассматривать небольшую картину в старой раме, висевшую на стене над сервантом. Хозяйка принесла кувшин и два стакана, налила в них сок, и стекло мигом вспотело холодной испариной.
Перехватив мой взгляд, Клавдия заметила:
- Это хорошая картина. "Деревенский праздник" называется. Художник Кустодоев. Слыхали небось?
- Кустодиев? - удивился я
- Может, Кустодиев. Вроде бабка эта говорила - Кустодоев. В прошлом году у старухи тут одной купила. Из "бывших" бабка. Сохранились у ней кой-какие вещички.
Зазвонил телефон. Салтыкова сняла трубку, недовольно ответила:
- Слушаю... Ну, я. Я, говорю... И что?.. Нет.. Ничем тебе помочь не могу... Не могу... У меня и так проверка за проверкой... Не знаю... - Она неожиданно усмехнулась, сказала зло - весело: - А у меня и сейчас такой проверяющий сидит... Да, дома, а, что такого - у меня время безразмерное, как гэдээровские колготки... Да ладно тебе!.. Если можешь - прости, а не можешь - не надо... Пока...
Бросила на рычаг трубку, походя ткнула кнопку выключателя телевизора, и в комнату влетел с экрана дельтаплан - лохматый стройный парень, гибкий и нежный, высоким страстным голосом пел о любви к своему дельтаплану, с которым они где-то под облаками летают.
Салтыкова сердито хмыкнула:
- Вот, елки - палки, времена настали - жены мужей кормят, мужики поют бабьими голосами. Странные дела... Так чего вы хотели спросить?
- Я знаю, что у вас были с покойным Николаем Ивановичем Коростылевым неважные отношения. Вот я и хотел у вас выяснить - почему?
Она выключила телевизор, нажала на крышку блестящей сигаретницы, стоящей посреди журнального столика рядом с большой хрустальной пепельницей, ловко ухватила выскочившую сигарету, чиркнула не спеша зажигалкой, затянулась со вкусом, щуря левый глаз от тоненькой струйки дыма, и я обратил внимание на то, какие у нее маленькие руки - короткие пухлые пальчики с длинными полированными ногтями. Странно было видеть у такой крупной женщины эти жирные когтистые лапки.
- Я вам все охотно расскажу, но перед тем, как ответить на все ваши вопросы, хотела бы и вам задать всего один...
- Прошу вас.
- А вы кто такой? Вы откуда взялись?
- Взялся я из Москвы, сюда приехал на похороны своего старого учителя, зовут меня Станислав Павлович Тихонов, работаю я в Московском уголовном розыске, по званию я майор милиции. И все это вы, Клавдия Сергеевна, прекрасно знаете...
- Это-то я все знаю, - махнула она рукой. - Неведомо мне только - в каком вы-то значении здесь сидите и вопросы мне задаете? У вас задание есть? Или самоуправничаете?
Молодец, Клавдия Сергеевна! Бой - баба. Большую жизнь прожила в торговле. Я засмеялся и ответил.