Страница 31 из 45
- Погоди - поднял руку Владик.
- Нет, это ты погоди. Дослушай может быть объяснишь мне, бестолковому. Почему человека, пришедшего в гости и укравшего ложку, больше никто на порог не пустит? а всем очевидного государственного вора, взяточника, лихоимца все привечают кланяются, дружат, в гости ходят, в сахарные уста целуют. До тех пор, пока мы его в тюрьму не посадим.
И тогда все выкатывают огромные голубые глаза: "Боже мой, кто бы мог подумать!"
- Мне странно объяснять тебе, служителю закона, презумпцию невиновности. Тысячелетняя мудрость не пойман - не вор.
- Я не про ловлю говорю. Их и ловить-то нечего, не скрываются давнымдавно они ни от кого. На "Жигулях", в дубленках, в "ангорках", с "сейками", с "панасониками", во всех кабаках, на всех курортах, на премьерах и вернисажах - они себя на всеобщий погляд выставляют, они настаивают на внимании к ним, им теперь сытости мало и достаток не радует - им кураж требуется.
- Ну, и, что ты хочешь - сажать без суда и следствия? Революционного террора? Тебе этого хочется? - посмотрел на меня в упор Владик.
- Нет мне не хочется никого сажать без суда и следствия, - грустно ответил я. - Мне никого сажать в тюрьму не хочется. Ты ведь понаслышке знаешь, что это такое, а я знаю это хорошо.
- И что?
- А то, что я им куражиться над памятью твоего тестя Кольяныча не дам. Они его при жизни опасались, как черт крестного знамения. Пусть и после его смерти боятся.
- Может быть, ты и прав, - пожал плечами Владик.
- Ладно, что нам с тобой об этом говорить, - махнул я рукой - У меня к тебе есть просьба...
- Пожалуйста, - готовно согласился Владик, но весь напрягся в ожидании чего-то неприятного.
- В пять часов от автовокзала уходит на Москву автобус, проводи, пожалуйста, Галю, ей надо ехать в Москву. - Повернулся к Гале и твердо сказал: - Тебе, Галя, сегодня надо ехать домой...
Костя Салтыков ремонтировал мотоцикл. Длинный дощатый стол посреди густо заросшего жасминовыми кустами двора был накрыт для странного технического пиршества - в строгом, понятном только хозяину порядке стол был уставлен деталями разобранной на винтики машины. Какие-то узлы мариновались в жестяной банке с керосином, другие обильно маслились солидолом, третьи аппетитно светились на солнце блестящими металлическими бочками.
- Я так и думал, что вы зайдете ко мне поговорить, мне Алеша Сухов рассказывал о вашем разговоре, - сказал Салтыков. - Или к себе вызовете...
- Никого я не могу вызывать, я здесь лицо неофициальное. У меня в этой истории прав не больше, чем у вас или у того же Сухова, - заметил я.
Салтыков продул жиклер карбюратора, усмехнулся:
- Раньше я думал, что права тем полагаются, кто на себя обязанности нахлобучивает, а теперь, как посмотрю, с правами стало вроде детской игры "на шарап" - кто больше нахватал, тот и молодец, тот и умник, уважение тебе и почтение наше.
Мне не хотелось с ним темнить и вымудриваться, и спросил я его напрямик.
- Это вы по своей жене бывшей судите?
- А что? - Он положил железку на стол и посмотрел мне в лицо. - Нешто мало мы уважаем Клавдию Сергеевну? Или недодаем чуток почета и внимания? Так вы не спешите - она еще женщина молодая совсем, она растущий кадр, резерв на выдвижение, так сказать. Она еще в большие люди выйдет, далеко пойдет! Если все - таки не остановят.
- Что вы имеете в виду?
- Ничего. Ну, подумайте сами - глупо ведь выглядит, когда здоровый, нестарый еще мужик жалуется на бросившую его жену. Совестно это мне и глупо.
Мы помолчали, и я, глядя, как сноровисто точно, ловко и ухватисто снуют его пальцы среди лабиринта мотоциклетных частей, сказал.
- Жаловаться ведь - не обязательно плакаться. А на жену вашу бывшую мне уже несколько человек жаловались. Видать, набрала она здесь злую силу...
Салтыков махнул рукой:
- Уехал бы я отсюда, ничего меня здесь не держит, но как-то перед людьми совестно - совсем никчемушным человечишкой выглядеть неохота.
- А в чем она - никчемушность-то?
- Ну как там ни верти, ни крути, а получается одно - бросила баба мужа, из дома вышибла, ребенка отняла, а теперь совсем из города вон прогнала, чтобы у нее с новым мужиком под ногами не путался. Не хочется мне в глупой ее вседозволенности поощрять, а главное - дочке, Насте, пока я здесь проживаю, все-таки напоминание, что не во всем права маманька ее боевая...
- А вы регулярно видитесь с девочкой?
- Каждый день. Как идет на танцы в Дом культуры - так видимся... Салтыков грустно ухмыльнулся.
- Почему на танцах? - удивился я.
- Потому, что перед Домом культуры городская Доска почета. Смотрю я на Настю с Доски и напоминаю - можно, девочка, человеком быть, и от людей уважение иметь не только жульничеством и подношениями. - Он вроде бы немного подсмеивался над собой, но я видел, что его снедает душевная боль.
Из банки с керосином он вынул какую-то шестеренку и стал протирать ее ветошью с таким тщанием, будто занимала его чистота этой железяки больше всего на свете. Потер, потер, потом с остервенением бросил тряпку на стол и сказал:
- Девчонку жалко! Про Клавдию говорить нечего - пропащая она, а девку жалко станет таким же уродом, как мать... Загубит она ее.
- Вообще - то, судя по отзывам о Клавдии, не похожа она на пропащую, осторожно сказал я. - Наоборот, все ее называют всесильной. И всемогущей...
- Да уж мне-то не рассказывайте! Я ее, слава богу, восемнадцать лет знаю. В чем могущество-то? Все достать может, все по блату устроить? а то, что ее все не любят, не уважают потихоньку, завидуют в открытую - это тоже сила ее? Пройдет времени маленько - и по всем этим счетам Насте надо будет рассчитываться. И тут маманькины блатные дружбы не помогут, хищные добра-то не помнят, им память не сердце, а пузо сохраняет.
Салтыков насадил шестеренку на вал, проверил прочность соединения, и я с удовольствием смотрел, как набухают силой жилы на его огромных, перепачканных маслом руках.
- Странное дело, - сказал он задумчиво. - Живут люди, будто завтра не наступит. Нет вчера, позабыли о нем и про завтра не думают. Словно сегодня последний день. Жрут, пьют, безобразничают... Глупо очень. И обидно...