Страница 28 из 45
- Да мы с ним соседи. Приятельствуем вместе, на рыбалку ездим. У него мотоцикл "Юпитер". Я с ним познакомился уже после этого злополучного суда. Он вчинил иск о передаче ему на воспитание их дочки, Насти этой самой, а бывшая жена, конечно, легко выиграла суд, и девочка осталась с ней...
- Чем Салтыков мотивировал иск?
- Что мать торгашка и в доме у ребенка создан торгашеский грязный дух. Костя Салтыков - простой парень, замечательный слесарь, хороший, чистый человек, а мать там клопица наливная и девку портит. Костя был уверен, что суд в его пользу решит, тем более, что его поддерживал такой человек, как Коростылев.
- А девочка-то сама с кем хотела жить?
- Так в том и дело - Костя подал заявление в суд, поскольку девчонка сказала ему, что уходит от матери к нему, а на суде она вдруг заявила, что снова перерешила и будет жить с матерью, а потом своим же одноклассницам рассказала, что мать ей накануне суда югославскую дубленку, подарила и достала путевку в "Артек"...
- Из-за этого девчонка передумала?
- Наверное... Коростылев ведь и бился тогда против жены Салтыкова, объясняя, что она воспитывает в девочке лживость, вероломство, лицемерие... Он говорил, что слово "вероломство" происходит от слома веры в человеческие добродетели...
- А Вихоть поддерживала Салтыкову?
- Конечно! Они старинные подруги.
- Н-да, занятно... Скажите, Сухов, а вы тоже считаете, что Салтыкова плохо воспитывает девочку?
- Естественно! Она ведь не говорит ей: делай плохо, ври, жульничай. Мать подает ей пример своим поведением, воспитывает девчонку собственной жизнью...
- А кем Салтыкова работает?
- О, она человек большой! Кормилица всеобщая! Директор Дома торговли... Всемогущая баба...
- И, что же она может, эта всемогущая Салтыкова?
- Все! Люди хотят получше одеться, вкуснее пожрать, и, пока будет существовать категория товаров повышенного спроса под названием дефицит, Салтыкова может все: большую квартиру вне очереди, санаторий только в Сочи, машину для любовника, дочку - двоечницу - в московский институт... Все готовы отплатить за ее расположение и внимание...
- Все? - усомнился я. - Разве Коростылев доставал у Салтыковой вкусную жратву? Или, может быть, фирменные шмотки брал?
- Коростылев! Он человек особый был! Он за неделю до смерти сказал мне: "Меня, Алешка, сильно огорчает, что люди забыли и обезобразили слово "приличный". Я тогда еще удивился...
- А, что он имел в виду?
- То, что употребляют это слово в смысле "подходящий", "приемлемый", а Коростылев считал, что приличия - это то, что ПРИ ЛИЦЕ человеческом достойно быть. Вот он и не любил Салтыкову, неприличным человеком полагал ее...
- Да, это на него похоже. И, наверное, не скрывал от нее?
- Нет, не скрывал. И боялся, чтобы энергия предубеждения против матери не излилась на дочь. Нервничал из-за этого.
- А в чем можно было усмотреть предубеждение против девочки?
- Коростылев твердо решил выставить ей двойку по русскому языку за год. Не аттестовывать перед выпускными экзаменами...
- Так-так-так..
- Он собирался поставить этот вопрос на педсовете на прошлой неделе итоговый педсовет за год, но не успел. Умер.
- Директор, конечно, знал?
- Знал. Знала Вихоть, еще несколько человек были в курсе дела...
Оюшминальд Андреевич Бутов занимал маленький неуютный кабинет, а может быть, он только казался маленьким, как вся мебель в нем - хрупкой и хилой, поскольку весь объем комнаты заполнялся обильным телом директора.
Но ощущения величавой значительности эта масса не создавала. По-прежнему казалось, что огромного младшеклассника поймали за курением папиросок из потертого кожаного портсигарчика и в ожидании наказания усадили за директорский стол. Он томился, терпеливо готовясь к предстоящим взысканиям.
- Оюшминальд Андреич, так вы уж мне поясните насчет педсовета, подгонял я его ровно, но неотступно. - Когда он состоялся?
- В прошлую пятницу.
- А Коростылев умер в четверг...
- Не понимаю, какая тут связь может быть, - запыхтел Бутов и, как преследуемый пароход, попытался скрыться за дымовой завесой папиросы, печально блеснули затуманенные иллюминаторы его очков в сизой полосе.
- Возможно, что никакой, я просто выстраиваю хронологическую цепь событий, - сказал я не спеша. - А что, допустил педсовет до экзаменов Настю Салтыкову? Выставили ей тройку по русскому?
- Да, мы допустили ее до экзаменов, - шумно задышал Бутов, капельки пота выступили у него на лбу - Настя, конечно, слабая девочка - но ведь мы должны учитывать все факторы... И в семье не слишком благополучно... И способности не ахти какие... И, чего лукавить, для школы это был бы сильный прокол... Существуют, никуда не денешься, и учетные показатели, и репутация школьная...
- Ну, и не будем с вами сбрасывать со счетов такой фактор, как мама Салтыковой - человек в городе не последний, - заметил я серьезно.
И Бутов легко согласился:
- Да, и мама Салтыковой. Если бы мы не допустили Настю к экзаменам, нас бы мамаша до смерти затаскала по инстанциям...
Я надеялся, что он еще, что-то скажет, но Бутов круто замолчал. Через растворенную в коридор дверь доносились до нас гулкие ребячьи голоса, перекатывающиеся эхом по пустой школе. Оюшминальд страдальчески морщил лицо. Я почему-то подумал, что он должен хорошо играть в шахматы - с деревянными фигурками ему проще взаимодействовать, клетчатая доска должна дарить ему свободу уединения, радостное ощущение самостоятельности.
- Вы знаете, что такое гамбит?
- Да, - растерялся он. - Шахматная комбинация. А что?
- По-итальянски "гамбит" значит "подножка"...
- Не понял... - покачал он головой, огромной мясной башкой затюканного житейскими проблемами мыслителя.
- Телеграмма, которая была прислана Коростылеву, - это гамбит. Возможно.
- Почему вы так думаете? - испугался и удивился одновременно Бутов.
- Давайте вспомним вместе кое-что...
- Давайте, - покорно согласился он.
- Ну-ка, вспоминайте, что вам сказал Коростылев на прошлой неделе, когда сообщил о своем решении не аттестовывать Настю Салтыкову... Только вспоминайте, пожалуйста, подробно. Все вспоминайте...