Страница 23 из 45
- С Вихоть? - удивилась Лара. - С Екатериной Сергеевной? Не-ет! Вроде нет, не слышала. Ничего особенного не припоминаю. Вообще-то он о ней отзывался не очень уважительно, но ничего особенного не говорил, а почему ты об этом спрашиваешь?
- Да так, просто хочется знать, - лениво ответил я и пояснил: - Мне нужно знать все, что здесь происходило. Я хочу точно выяснить отношения отца с этими людьми.
- Ты все - таки надеешься восстановить справедливость? - спросила Галя.
Галя - удивительный человек. Она никогда не оперирует бытовыми понятиями. Для нее существуют только всеобщие категории: Справедливость, Любовь, Верность. Для нее мир выстроен из крупных блоков глобальных отношений.
Я пожал плечами:
- Моя задача - искать не справедливость, а правду.
- Какая разница? - хмыкнула Галя.
- Большая. Я думаю, что у людей очень разные представления о справедливости. Бывает, что справедливость одного человека становится злодейством для другого. Мне нужна правда, она универсальна для всех.
- Тогда непонятно, почему тебя заинтересовали отношения Николая Ивановича с завучем, - сказала Галя. - По - моему, она очень симпатичная женщина. Мне нравятся такие люди - пусть резкие, прямые, но они знают, чего хотят в жизни.
- Да? - усомнился я. - Возможно... Во всяком случае, мне показалось, что она не очень хорошо относилась к нашему деду. И мне она точно не нравится...
Галя обиженно промолчала, а Владилен выключил приемник, встал, потянулся - крупный, рослый, хорошо кормленный, в красивой заграничной рубашке и с расстегнутой верхней пуговицей на брюках. Ничто не могло порушить его взаимной влюбленности с жизнью. И вальяжную его представительность нисколько не портила розовая плешь, которую он закрывал поперек головы аккуратной волосяной попонкой. Владилен улыбнулся мне доброжелательно и сказал:
- Стас, может быть, ты слишком высокие требования предъявляешь к людям?
- А в чем они, эти высокие требования?
Владилен смотрел на меня снисходительно-ласково, как мудрые отцы взирают на своих шустрых, ершистых несмышленышей.
- Ведь тут вопрос совсем непростой, - глубокомысленно поведал он. Надо подойти к нему достаточно широко, чтобы картина была и реалистичной, и объективной. Мой тесть Николай Иванович был человек замечательный во всех отношениях, но людям простым, незамечательным - тем, кто с ним жил и работал, - доставалось несладко...
Я опешил и немного растерялся:
- А чем же это несладко было тем, кто с ним жил и работал?
- Он предъявлял людям невыполнимое требование - быть не хуже его, усмехнулся Владилен. - А это было весьма затруднительно, поскольку человеком он был во многих отношениях исключительным. Но, на мой взгляд, ему не хватало очень важного человеческого свойства - терпимости к чужим слабостям и недостаткам.
И снова было не ощущение горечи, или боли, или гнева, а воспоминание об удивительном сне заполнило меня.
Сон во сне. Сон за пределом сна, а внутри бесплотного шатра, под невидимым сводом - здесь была явь. Висящий в воздухе стакан. Предмет, опирающийся только на мою волю. Удерживаемый силой души...
Я внимательно смотрел на Владилена и думал о том, что Кольяныч никогда не жаловался мне на зятя, никогда не хвалил его, не упоминал его. Я знал, что он зятя недолюбливает. Только однажды он сказал:
- У нас нормальный литературный конфликт отцов и детей. Только в жизни конфликт наш развернут наоборот: мой зять - очень серьезный, сытый, пожилой человек, немного утомленный людской глупостью, а я... - Он задумался
- А вы? - спросил я.
Он тихонько засмеялся, яростно блеснул стеклянным глазом и сообщил шепотом:
- Я - мальчишка, убежавший с уроков...
- Вот видишь, как все по - разному воспринимают людей, - сказал я Владилену. - Мне-то всегда казалось, что Кольяныч - единственный человек, который прощал людям все. Он мог войти в положение любого человека...
Да, он входил в положение любого встречного, с азартом входил, энергично, с искренним интересом. По-моему, иногда забывал выйти, так и жил подолгу с чужой бедой, с соседской радостью.
- А я разве возражаю? - воздел руки Владилен. - Мог войти, помочь, посочувствовать, простить и промолчать, но внутри осуждал, и это было видно, а людям неприятно, когда их осуждают за их слабости. Люди любят нравиться, им хочется, чтобы их уважали, ценили и чтобы ими восхищались.
- Это точно, - заметил я. - Вот такой человек, как ты, заслуживает непрерывного восхищения. Я сам всю жизнь мечтал быть таким, как ты, но у меня это, к сожалению, не получилось.
Владилен легко засмеялся, он не желал замечать моего недоброжелательства, он просто махнул на меня рукой:
- Ладно, брось подначивать. Дед прожил долгую, хорошую жизнь. Знаешь, как Монтень сказал: "Кто научил бы людей умирать, научил бы их жить".
Я помолчал и сказал:
- Мне кажется, что, если бы люди научились жить так, как Кольяныч, для них утратил бы свой страшный смысл вопрос о том, как умирать.
Владилен помотал головой:
- Ну, с этим я не согласен! Ведь ты же сам больше всех хочешь выяснить, почему и как, при каких обстоятельствах умер старик? Ведь тебя же это волнует?
- Да, это меня волнует, - твердо ответил я. - Потому, что он не просто умер, а, мне кажется, его убили. И допустить в этом хоть тень сомнения я не могу.
- И это правильно! - горячо поддержал Владилен. - Кабы только удалось это было бы замечательно! Хотя я склонен полагать, что это вряд ли возможно.
- Почему вы все заранее уверены, что это невозможно? - спросил я. Почему вы не стучите ногами от нетерпения, почему не подталкиваете локоть от жадного ожидания, почему не кричите: давай, давай, мы ждем от тебя ответа!..
Владилен хмыкнул:
- Давай, Стас! Давай, давай! Мы ждем от тебя ответа, но опасаюсь не дождаться...
- Уточни...
- У тебя исходная установка неправильная. Николай Иваныч был человек неплохой и честный, и ты человек неплохой и честный. Отсюда ты делаешь неправильный вывод: у доброго, старого, честного человека не может быть много врагов. Надо пошустрить и сыскать одного - единственного прохвоста, который учинил эту беду...
- А в чем неправильность моего вывода?