Завещание Колумба

Мы засмеялись оба, и я легко представил себе, как Кольяныч воодушевленно рассказывает о неведомом Диком Говядине, жарко полыхает живой глаз, а синий стеклянный полуприкрыт веком, и эта маска иронии и страсти снова делает мир недостоверным, потому, что никогда нельзя понять, говорит он правду или выдумывает, сердечно убеждает или тихонько насмехается.

- И что, подстрелили вы Говядинам - спросил я

- Я сильно болела, и пришел однажды Коростылев - не с кастрюлей, не с термосом, а со своим фронтовым котелком, завернутым в ватник. "Похлебка из Дикого Говядина!" - кричал он от самых дверей и стучал в донышко алюминиевой ложкой. - Надя потерла ладонью лоб, смежила веки, будто боялась, что мы спугнем воспоминание.

- Он уверял меня, что съеденный нами суп сделает его молодым и, скорее всего, у него вырастет оторванная рука, а я превращусь во взрослую красавицу, но обязательно надо съесть сто котелков этой похлебки. И, конечно, я не устояла перед таким соблазном.

Надя грустно засмеялась, и мне показалось, что она сейчас заплачет.

- Боже мой, какие он всегда выдумывал замечательные истории! воскликнула она, и я услышал крик сердца - Вы видели завещание Колумба?

- Да, видел.

Много раз я читал старый пергамент, и мне было непонятно, сделал ли Кольяныч его сам, нашел, купил или придумал.

А иногда, именно в такие длинные вечера, когда время утрачивало четкость, как расфокусированное изображение, мне начинало казаться, что пожелтевший лист - настоящее завещание Колумба, что эти неровные подслеповатые буквы сползли с гусиного пера на волглый пергамент четыреста лет назад в минуту душевной потерянности, утраты надежды, разлома веры. И, всматриваясь в морщинистые блеклые кружки - пятнышки соли от океанских брызг или оброненных слез, - я слышал свист ветра, треск рушащихся рей, глухой стук бондарного молотка в днище просмоленной бочки, укрывшей внутри себя весть человечеству о том, что погибающий сейчас Христофор Колумб пересек Океан Тьмы и открыл водный путь в сумеречную далекую страну - Индию.

Индию, которая оказалась Америкой, - великое заблуждение, соединившее две половины человечества.

Прикрывал глаза и слышал сиплый быстрый голос Кольяныча:

- Не торопись судить - очевидное обманчиво. Мы узнаем себя и мир через боль рухнувших иллюзий, досаду понятых ошибок, трудное терпение думать об одном и том же...

Я смотрел, как Надя наливает мне в чашку рубиново-красный чай, и думал о том, что она правильно подметила главное в общении Кольяныча с людьми - он никого никогда не заставлял, ни на кого не напирал. Он не давил, не убеждал и не настаивал, а только пытался мягко и весело уговорить, все время отступая, и предлагал всем выбрать для себя наиболее удобный, ловкий, выгодный вариант решения, поступка, поведения. И как-то так уж получалось у него, что этот удобный, ловкий, выгодный вариант - это поступок в чью-то пользу, это решение для другого, это хорошо всем остальным. Удивительный парадокс поддавков - побеждаешь, только сдавая свои шашки. Выигрываешь, раздавая.

Будто отвечая самому себе, я неожиданно сказал вслух:

- Он знал трудное искусство жить стариком...

Надя удивленно взглянула на меня:

- Да он и стариком-то не был! Он был молодой человек. Просто он жил в старой, немощной плоти. - И покачала головой - Нет, нет, стариком он не был...

На стене зашипели часы, что-то в них негромко чавкнуло, растворились дверцы, и выскочила наружу механическая кукушка. Кукушка была странная - она не куковала, а только нервно кивала головой, и что-то внутри часов в это время потрескивало, тихонько скрежетало и тоненько звякало. И, устыдившись своей немоты, кукушка дернула последний раз головой и юркнула в укрытие. Дуся, неслышно сидевшая в углу дивана со сложенными на коленях руками, словно оправдывая ее, грустно сказала:

- Старая она очень... Время хорошо показывает, а вот голос пропал...

Я сказал Наде:

- Мне кажется, что Вихоть скрывает от меня что-то важное...

- Что именно?

- Ну как вам сказать? Я не могу поверить, что они всерьез ссорились изза сочинения о Швабрине и Гриневе, что-то было гораздо серьезнее...

Надя сказала:

- Конечно, не в этом дело. Просто один из эпизодов возникшей между ними неприязни. Точно так же, как Коростылева начинало трясти, когда он слышал, что Вихоть, преподаватель русского языка, говорит: "мальчуковое пальто", "пальтовая ткань", "бордовый цвет", но не в этом было дело...

- А в чем?

Надя подумала и медленно, будто подбирала правильные слова, сказала:

- Мне кажется, что Николай Иванович считал ее человеком не на своем месте, что ей нельзя заниматься воспитанием детей...

- И что, он не скрывал этого от Вихоть? - спросил я.

- Думаю, что в последнее время не скрывал. К сожалению, я не знаю подробностей, но на прошлой неделе разразился какой-то глухой скандал.

- Интересно, - насторожился я. - Скандал? Между кем?

- Коростылев мне не рассказывал об этом, но, как я слышала, он решил выставить двойку за год и не допустить к выпускным экзаменам Настю Салтыкову...

- И почему это могло быть причиной скандала с завучем?

- Вы понимаете, Станислав Павлович, я бы очень не хотела, чтобы у вас возникло ощущение, будто я пересказываю сплетни. Я просто хочу сказать вам все, что я знаю, а знаю я не так уж и много, во всяком случае, все, что могло бы вам помочь...

Я мягко прижал ладонью к столу ее подергивающуюся от нервного напряжения руку.

- Надя, поверьте мне, я ненавижу сплетни, но в таких драматических обстоятельствах тайный фон отношений между людьми порождает не сплетни, а версии. Скорее всего, эта Настя Салтыкова - любимица Вихоть? Так?

Надя досадливо кивнула:

- Да! Она всячески протежирует этой способной, но очень ленивой и дерзкой девочке - десятикласснице.

- А в чем причина такой любви Вихоть к этой девице?

- Да не к девице! Она подруга ее матери. Клавдия Салтыкова - человек влиятельный, директор Дома торговли. Дружат они с Вихоть много лет. И, конечно, Вихоть заинтересована, во - первых, в том, чтобы дочка ее подруги получила аттестат зрелости, а во - вторых, чтобы не был зафиксирован грубый брак в работе - это ведь неслыханное дело, чтобы десятиклассницу не выпустили на экзамены...