Я, следователь

Наташа часто упрекает меня в черствости. Я с ней не спорю, хотя и не согласен с этим. Неделю назад человек, толкнувший на моих глазах старика, вызывал у меня гораздо более сильные чувства, чем убийца Жени Корецкого. Потому что убийца был злом беспредметным, отвлеченным, для меня практически бесплотным, И сейчас он где-то ходит в несметном человеческом сонмище, возможно, отделенный от меня сотнями километров, тысячами событий, миллионами людей. И вся эта цифирь называется загадкой. Но загадку нельзя ненавидеть, даже если она убивает людей. Ненавидеть можно конкретного человека. А этого человека нет. Пока нет. Из атомов, из слов, из случайных встреч я должен воссоздать этого человека, как бог сотворил Адама из праха. А для этого не нужно "пылающее" сердце. Просто надо помнить, что тебе люди поручили сказать "Аз воздам". А воздать ему я должен и за себя тоже. За то, что, осматривая тело Жени Корецкого, я больше думал о пригодных для розыска следах, чем о том, что убит молодой парень и для него не будет больше весны, травы, нежности, что кто-то далеко отсюда уже стал несчастен и еще не знает об этом. Меня убийца тоже обделил в жизни, потому что такие, как он, сделали меня профессионалом в человеческом горе.

Профессионализм многолик. Но в одном он всеобъемлющ: все, не имеющее отношения к работе, уходит на второй план. Недавно на фотовыставке я видел снимок, показавшийся мне символом профессионализма: за кулисами ночного клуба со стриптизом два молодых актера о чем-то говорят с обнаженной балериной. Их лица озабочены, позы утомленно-свободны, напряженно выразительны руки в энергичных жестах. И никому нет дела до того, что женщина -- голая. Это не распущенность, это не пресыщенность и не тупость. Это -- профессионализм...

Мое сердце не имеет права пылать. Оно должно стучать ровно и сильно. И долго. Чтобы я, покуда оно стучит, мог превращать фантомы в реальное зло и карать его. Потому что мое сердце -- сердце профессионала -- тоже ломает свой ритм и вбивает молотом кровь в виски, когда я говорю чуть слышно:

-- Тамара, Женя Корецкий погиб...

Она кивнула, как будто давно уже знала об этом, и закусила до крови нижнюю губу.

Она смотрела мне прямо в переносицу, и я хотел влезть под стол, провалиться сквозь землю, испариться на стене -- только бы не чувствовать на себе этот слепой, обращенный внутрь взгляд. А еще мне хотелось подойти к ней, обнять ее за плечи, чтобы она уткнулась мне лицом в грудь, и сказать шепотом:

-- Ну, поплачь, маленькая, поплачь. От слез становится легче. Поплачь, я буду рядом и буду ждать. Потому что у меня -- это одна ночь. А у тебя их будет много, таких горьких, пустых ночей. От слез становится легче.

Но она не плакала. Сидела на стуле очень прямо, серая, холодная, как давно сгоревшая в печке зола. Так мы и сидели молча. Долго-долго. Я боялся шевельнуться, чтобы она не сломалась, не рассыпалась, не превратилась в пыль.

Потом она вдруг сказала растерянно:

--А он мне говорил, что мы проживем сто лет и умрем в один день...

Я вздрогнул от неожиданности, и она по-прежнему смотрела прямо на меня и видела, как в камере-обскуре, только то, что происходило внутри нее вчера, месяц назад, давно.

-- Когда я осталась у него дома, то среди ночи проснулась. Женя не спал, он смотрел мне в лицо. Я погладила его по голове и спросила: "Это очень плохо, что я не плачу?" -- "А зачем тебе плакать, родная?" -"Говорят, что в эту ночь девушка должна плакать".-- "А тебе хочется плакать?"--"Мне хочется петь. Мы ведь проживем сто лет..."

...Я стоял у окна, ухватившись за железную решетку, и смотрел на улицу. По широкому шумному проспекту уходила от меня Тамара, я видел только ее одну, бредущую бессильной походкой, с опущенной головой -- без направления, без мыслей, без цели. И, может быть, потому, что еще несколько часов назад Леонидов нашел ее весело хохочущей с подругами в коридоре университета, это было особенно страшно. Я отошел от окна.

-- Наверное, я никогда не стану профессионалом,-- подумал я вслух.

-- Что-о?-- удивленно переспросила пухленькая розовая девушка-машинистка, сидевшая за маленьким столиком в углу кабинета.

-- А-а-а! Ничего! -- я резко обернулся к ней.-- Пишите! Лист дела тридцать шесть!

Машинистка, обиженно поджав губы, начала печатать протокол.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Тамары Ратановой

...Вопрос. Когда Вы виделись с Корецким в последний раз?

Ответ. Мы не виделись с июня, и встреча не предвиделась до октября, разве что я приехала бы в Таллинн. Но в двадцатых числах августа я получила телеграмму, в которой Женя сообщил о неожиданном отпуске. Он приехал 21 августа. Перед этим ему прислали из автомагазина открытку на "Волгу", за которой долго стоял в очереди. На другой день мы поехали в автомагазин и выбрали машину голубого цвета...

Стрекот машинки прекратился -- девушка подняла на меня глаза и иронически ухмыльнулась. Я отвернулся со злостью, и машинка застучала снова.

...Потом в ГАИ ему выдали номер на машину. Какой номер -- я не помню.

Вскоре из Москвы приехал друг Жени, с которым они вместе служили в армии. Друга зовут Отари, фамилию его я не знаю. Он грузин, живет в Москве...

Девушка опять подняла голову, иронически, понимающе кивнула, явно желая что-то сказать.

-- Леночка...-- едва сдерживаясь, прошипел я. -- Леночка, я вас очень прошу не отвлекаться...

Яростный стрекот машинки:

...работает где-то стоматологом. Видела я его всего два раза. Женя говорил, что он хороший товарищ и у него с ним, связаны самые лучшие воспоминания. Останавливался Отари в гостинице "Астория".

Числа двадцать пятого мы втроем -- Женя, Отари и я -- были в ресторане при этой гостинице, отмечая приезд Отари и покупку машины. А еще через несколько дней -- по-моему, это было тридцатого августа -- Женя заехал ко мне домой поздно вечером (у меня нет телефона) и сказал, что уезжает с Отари на несколько дней в Грузию, чтобы обкатать машину. Я с ним поехать не могла, потому что у меня начинались занятия в университете. Больше я его не видела...

ЛИСТ ДЕЛА 37

Тамара вернулась в половине десятого.

-- Постарайтесь, -- взмолился я. -- Напрягите память, это очень важно. Вспомните все, абсолютно все, что касается Отари.