Страница 30 из 36
-- Мы погуляем на воздухе. Мы с вами на дачу едем... В санаторий, так сказать... лМерседес" гнал в сторону кольцевой дороги по Калужскому шоссе. -- Да-а, это замечательно! Мне нужен воздух. Здоровья нет совсем. Старость, сынок, не радость. Ты молодой, здоровый, ты этого пока не понимаешь. А когда человек ~ вот как я -- на пороге своего биологического ухода, распада тканей, гниения плоти, испарения духа -- это тогда тяжело... Магнуст сочувственно вздохнул: Ч- При таком самочувствии вам будет легче принять неизбежное... -- Ой, Магнустик, ты о чем это? -- притворно всполошился я. -- Никак ты меня убивать собрался? Смешно, как все возвращается на круги своя -- тысячу лет назад точно так же я вез в машине своего агента-ювелира. Но в отличие от агента Дыма я не боялся, что Магнуст меня застрелит или утопит. Дело в том, что мне надо было, чтобы агент Замошкин замолчал навсегда, а Магнуст хотел, чтобы я разговорился во всю мочь памяти. Магнуст похмыкал, помычал и неожиданно серьезно сказал: -- Вас убивать бессмысленно. Мне кажется иногда, что вы бессмертны, как людское зло... -- Ну и спасибочки тебе, сынок, на добром слове! А едем-то мы куда? Санаторий-то чей? Не поворачиваясь ко мне, Магнуст сухо обронил: -Санаторий имени Берии... Елки-моталки! Вот он, гад, что удумал! Следственный эксперимент -- реставрация совершенного преступления с выездом обвиняемого на место происшествия. Мелькнул дорожный указатель направо: лДом творчества архитекторов лСуханово" -- 1 км". лМерседес" промчался мимо облезлого дома дворцового типа, свернул налево и остановился с визгом, вознеся по сторонам волны мокрого грязного снега. Трехэтажная постройка за забором, много снующих мышино-серых людей в милицейской форме -- здесь сейчас какая-то школа милиции. Я слышал об этом, а сам не видал. Не видал и не бывал здесь множество лет. Пожалуй, с тех самых пор... лСухановка". Санаторий имени Берии. Самая страшная следственная тюрьма МГБ. Да, немного, пожалуй, людей вышло отсюда. Наверное, не осталось никого, кто мог бы внятно рассказать, что здесь вытворяли много лет подряд... -- Итак, дорогой фатер, я вижу, мне удалось пробудить в вашем горячем сердце чекиста ностальгические воспоминания об этой юдоли скорби, -- сказал спокойно-уверенно Магнуст. -Давайте погуляем по этим элегическим аллеям и вспомним вме- сте, что здесь происходило с вами незадолго до смерти Сталина... -- Ошибочку даешь, сынок, -- пожал я плечами и вылез из машины на воздух. -- Я к лСухановке" отношения не имею -- мои клиенты здесь не сидели... Я и не припомню, когда я здесь был... Магнуст крепко взял меня под руку и, гуляючи, повел неспешным шагом вокруг лСухановки", мимо бесконечного забора, в сторону Дома творчества. Остервенело орали и дрались в голых кронах деревьев грачи, ветер нес солоноватый запах воды и древесной прели. -- Я понимаю, что на пороге биологического ухода у человека слабеет память, исчезают незначительные пустяки, вроде плана уничтожения целого народа. Но я вам помогу -- я буду вам напоминать детали и частности, и вы сможете вспомнить картину в целом... Итак, январь 1953 года. Вы гуляете по этой аллее с доктором Людмилой Гавриловной Ковшук. Ее-то, надеюсь, вы не забыли? Вы ведь ее создали, как Пигмалион Галатею... Правду говорит жидоариец, пархитос проклятый. Я изваял из дерьма свою Галатею, оживил ее в картонных корочках уголовного дела, дал ей небывалую, невероятную славу. Но Пигмалион женился на своем ожившем куске камня. А я на Людке не женился, я обошелся с ней совсем по-другому... Как известно советским людям из пьесы прогрессивного английского писателя Бернарда Шоу, девочку-замарашку подобрали на панели профессор Хиггинс и полковник Пикеринг. И сделали из нее вполне знаменитую леди. Я произвел сокращение штатов, совместив полковника и ученого в одном лице -- в своем. И сделал из бессмысленной пухнастой девки национальную героиню, затмившую своей всенародной славой всех знаменитых баб в отечественной истории. Это была звездная судьба -- такая же яркая и такая же короткая. Ее имя знали четверть миллиарда человек -- ей-богу, немало! А вся история с Людкой Ковшук -- от начала до конца, от восхода до заката, от возникновения до исчезновения, -- вся она заняла чуть меньше трех месяцев. И подобрал ее я -полковник-учитель -- не на панели, а в ресторане лМосква". На дне рождения моего боевого друга Семена Ковшука -- ее родного, можно сказать, единоутробного брата. Большая была гулянка! Я приехал с небольшим опозданием, и почти все уже были сильно пьяные. Она сидела во главе стола рядом с блаженно дремлющим Семеном, олицетворяя его родословную, семью и вечное бобыльство. Большая, белая, красивая, с темно-русой косой, уложенной в высокую корону. Я выкинул с места ее правого соседа -- какого-то малозаметного шмендрика, сел рядом и налил себе и ей по фужеру коньяка. -За знакомство! -- и чокнулся с ней. -- Со свиданьицем, -- кивнула она и сделала хороший глоток. -- Павлуша, -- наклонился ко мне ближе Семен, -- это сеструха моя Людочка! Ты к ней грабки свои ухватистые не тяни, она у меня, как цветок чистый... -- Послушай, цветок чистый, -- обратился я к Людке, -что это они тут так быстро нарезались? -- Не знаю, -- пожала она круглыми плечами и сморгнула малахитово-зеленым глазом. -- На работе устают, наверное... Много нервничают... -- А ты на работе не нервничаешь? Ч поинтересовался я. -- Не-а, -- покачала она головой и розовым, кошачье-острым язычком облизнула пухлую нижнюю губу. -- У меня работа хорошая, спокойная... Семен дернул за руку сестру: ЧТы, Людка, держи с ним ухо востро. Оглянуться не успеешь -- он уже между ляжек урчать приладится... -- Отстань со своими глупостями! -- жеманно мотнула своей русой короной Людка. -- Глу-у-упостями! -- обиженно протянул Ковшук. -- Ты его не знаешь! Он у нас орел! Один на всю Контору! Далеко пойдет, коли мне не прикажут остановить его... Я и ухом не повел, легонько погладил ее ладонь, ласково сказал: -- Не обращай внимания. Ты про свою работу говорила... -- Я в Кремлевской больнице работаю. Физиотерапевтом... Ай да цветок чистый! Мы-то знаем, зачем в Кремлевке берут в физиотерапию да в водные процедуры, в массажную таких вот молодых красивых девок! А праздник меж тем бешено развивался. Славные мои коллеги, товарищи и отчасти подчиненные, устав на нашей тяжелой, нервной работенке, теперь отдыхали вовсю. Один спал, аккуратно уложив морду в блюдо с рыбой, другой наблевал на дальнем конце стола, двое мерились силой, уперев локти на столешницу и надувшись до синевы, вязко ругались матом, оперативник Столбов задумчиво ел руками из вазы крабов в майонезе, все жадно пили, а Лютостанский танцевал. Конечно, это надо было видеть. Кажется, он один пришел на гулянку в форме и теперь праздновал свой час. Ломаной, развинченной в каждом суставе походкой он подходил к любому ресторанному столику и, не спрашивая ни у кого разрешения, брал бабу за руку и вел танцевать. И ни один из геройских кавалеров не прогнал его прочь, и бабу силком не возвратил на место, и галантного Владислав Ипполитыча по морде не хряснул. Потому что на этой голенастой лупоглазой саранче был броневой панцирь майора госбезопасности. Забавное это было зрелище -- танцует саранча в человеческий рост. Лютостанский танцевал хорошо, гибко, ловко, легко. И удивительно непристойно. Он прижимал к себе партнершу так, что она входила всеми своими мягкостями во все изгибистые сочленения его остроломаного тулова, он мял ее и тискал, наклонял под собой до самого пола, вздергивал на себя, и в каждом повороте его сухая, тощая нога в синих бриджах оказывалась у нее между ляжек. Это были странные танцы. Он своих партнерш в центре зала, на глазах растерянных кавалеров раздевал, мял, насиловал, и, когда замолкала музыка, у этих баб был затраханный вид. Но никто слова не вякнул -- на Лютостанском была защитная форма с синими кантами. Он так распалился этими танцами, похожими на сексуально-эротическую физкультуру, что с разбега уцепил Людку Ковшук за руку и шаркнул ножкой: -Разрешите?.. Ч- Пошел вон, -- сказал я ему ласково. -- Что-что? -переспросил он удивленно, все еще пребывая в своем пляско-половом экстазе. ЧЧ Ничего, -- пожал я плечами. -- Деликатно предлагаю пойти на хрен... Не по твоим зубам девочка... То ли он выпил в этот вечер лишнего, то ли его вялые гормоны от запаха женского пота и одеколона забушевали, то ли Минька Рюмин его чем-то обнадежил, но вдруг этот говенный лях забыл свою трусливую сдержанность и спросил с вызовом: -- А почему? Интересно было бы узнать!.. И вылупил на меня огромные серо-зеленые глаза удавленника. -- Потому что у тебя сфинктер слабый, -- громко засмеялся я. -- Если узнаешь, кто ее танцует, ты посреди зала обоссышься... Людка испуганно-внимательно посмотрела на меня, и Лютостанский сразу очнулся от припадка храбрости, залепетал что-то невнятное, загугнил, закланялся, и я по-товарищески добро сказал: -- Иди, Владислав Ипполитыч, иди танцуй, не маячь. Тут тебе ничего не светит... Он нырнул в месиво пляшущих тел, а Людка, придвинувшись ко мне ближе, спросила: -- А кто меня танцует? ЧЯ. -- Чего-то не заметила, -неуверенно усмехнулась она. -- Ты просто об этом еще не знаешь. Не успел сказать... Через час все уже напились до памороков. Никто и не заметил, как мы ушли. Была середина ночи, весна. Плотный, тугой ветер ходил колесом но Манежной площади. Город дремал жадно и зыбко, как солдат в окопе. Люди спали тревожным и сладким сном, пластаясь по своим кроватям, судорожно, как любимых, тискали подушки и круче вворачивались в коконы одеял, потому что и во сне помнили: в любой миг их могут поднять из постелей, в которые они не вернутся никогда. И поскольку мы, вынимавшие людей из постелей, знали, что завтра могут вынуть нас самих, то так и получилось, что по ночам мы никогда не спали. Работали или отдыхали, а все равно ночь была нашим днем. Одно слово -- Кромешники. И в ту ночь я не спал. Людка занимала угловую комнату в коммунальной квартире, и, когда мы шли по коридору, она негромко пришептывала: -- Не стучи каблуками... Соседи... Неудобно... Боюсь... А я засмеялся: -- Плюнь... Скоро в отдельную большую квартиру переедешь... Она хихикала тихонько: -- Ты, что ли, отжалеешь? -- Не понимала, глупая, какую роль я ей назначил в будущей пьесе. Не знала, что всенародной героине, можно сказать, спасительнице Отчизны негоже жить в обычной коммуналке... Я лежал, задрав ноги на спинку кровати, а Людка мылась в большом эмалированном тазу, и спазмы похоти накатывали на меня неукротимо, как икота. В полумраке комнаты дымилось белизной ее гладкое тело, по которому с шорохом скатывались струйки воды, тяжелая охапка волос рухнула на спину -- густая русая плащаница до самой круглой оттопыренной попки, похожей на две свежие, наверняка горячие сайки. И гудящие от упругости волейбольные мячи грудей. Сладкий, безусловно, человек. Каких, интересно знать, министров и маршалов умирающую старческую плоть она оживляла своей физиотерапией в Кремлевской больнице? Я этим интересовался не от ревности, а по делу. Если бы мне даже не пришла в голову гениальная мысль ввести ее в комбинацию, я бы ее все равно не отпустил просто так. Эта бабочка при правильном с ней обращении могла бы стать незаменимым агентом. Но я ей придумал предназначение выше. Я наметил для нее роль спасительницы Родины... Да, это был надежный товарищ по койке. Лихая рубка получилась -- с песнями и с криками, с нежными стонами и с воплями счастливого отчаяния. Не знаю -- может быть, изголодалась она от физиотерапевтической нудьбы, именуемой половой жизнью командиров, а может быть, я ей по душе пришелся, но заснула она только под утро. Истекала ночь, неслышно густел свет, и лицо ее на подушке проступало, как на фотобумаге в проявителе изображение. Таяла таинственность сумрака, и мне виделось красиво-грубое лицо ее брата Семена, и в этом было что-то извращенчески-отвратительное, и она мне была противна. А Людка почувствовала, наверное, это во сне, проснулась и, не открывая глаз, просительно-быстро сказала: -- Солдатик, женись на мне -- тебе хорошо со мной будет... Я только тебя любить буду... Я поцеловал ее в закрытые глаза и со смешком шепнул: -- Я тебе не нужен... Я тебя через год за маршала выдам замуж... -- Маршалы старые... -- Через год будут другие маршалы... Новые... Молодые... Она куснула меня легонько за мочку и спросила: -- А на кой я молодому маршалу сдалась? Я прижал ее к себе: -- Если будешь меня слушать, через год маршалы будут считать за честь тебе руку поцеловать...