Евангелие палача

============ ГЛАВА 16. лОРБИС ТЕРРАРУМ"

Обманули, как ребенка. Снился долгий, красочный и страшный сон, очень долгий -- почти целая жизнь, потом очнулся -- и нет в руках кнута, и не покрытая папахой голова зябнет от тоскливого ужаса. Лед под ложечкой и сверлящее кипение за грудиной. И Магнуст напротив, вечный, неистребимый, неотвязный -- жидовская зараза. -- Мы уже почти пять часов пируем, -- сказал я. -- Сыт. По горло. -- Неудивительно, -- согласился Магнуст -- Яства для нашего пира собирали тридцать лет... -- А вы за один обед хотели бы выесть меня? Как рака из панциря... -- Нет... -- покачал он головой. -- Чего же вам надо? Магнуст взял с приставного столика бутылку минеральной воды, откупорил, налил, бросил в стакан какую-то белую шипучую таблетку, посмотрел на свет, сделал несколько неспешных глотков и тихо сообщил: -- Ваше публичное раскаяние. Я махнул рукой: -- Во-первых, публичное раскаяние не бывает искренним. Настоящее раскаяние -- штука интимная. А во-вторых -- мне не в чем каяться. Я ни в чем не виновен. Лично я -- не виновен... И шкодница-память вдруг ехидно вытолкнула наверх непрошеное, давно забытое...... Высохшая от старости черная грузинская бабка ползет на коленях по Анагской улице. Толпа ротозеев с тбилисского Сабуртало глазеет в отдалении: качают головами, цокают языками, а женщины гортанно кричат и плачут. Несколько бледных мили- ционеров идут за старухой следом, упрашивают вернуться домой, но пальцем притронуться к ней боятся. А она их не слушает, ползет по улице, плавно поднимающейся к церкви Святого Пантелеймона, громко молит народ простить ее, а Христа Спасителя -- помиловать. Простить и помиловать за злодеяния единственного ее сына, плоть от плоти, -царствующего в Москве члена Полтбюро батоно Лаврентия... На церковной паперти начальник Тбилисского управления МГБ полковник Начкебия стал перед старухой на колени и умоляя вернуться в дом не позорить своего великого сына и не сиротить детей самого Начкебии -- за этот жуткий спектакль, который смотрел весь город... Лишь после долгой покаянной молитвы удалось загнать бабку в дом, и с тех пор раскаяние Лаврентиевой мамы стало действительно интимным делом, поскольку больше ее никто и никогда не видел... Магнуст отпил еще немного своей дезинфицированной минералочки, задумчиво переспросил: -- Не виноваты? Вы не виноваты?.. Покачал головой и эпически констатировал: -- Тогда вас будут судить без вашего раскаяния... -- Не дамся! -- заверил я твердо. -- Кишка у вас тонка! Я свою жизнь так просто не отдам. Он усмехнулся и сказал: -- Давно замечено, что субъекты, подобные вам, ценят свою жизнь тем сильнее, чем больше убивают сами. -- А вы как думали? Наш замечательный пролетарский три- бун Максим Горький недаром сказал: лЕсли я не за себя, то кто же за меня? " -- Позвольте вас разочаровать: незадолго до Горького -- при- мерно два тысячелетия назад -это сказал наш великий законо- учитель Гиллель: лИм эйн ани ли, ми ли? ". И сказал он это совсем по другому поводу. Не то чтобы я обиделся за пролетарского гуманиста-плагиа- тора, но уж как-то невыносимо противно стало мне зловещее еврейское всезнайство Магнуста, и сказал я ему: -- Мне на вашего Гиллеля плевать. И на Горького -- тем более. Я сам по себе. ЯЧза себя! Смотрел он на меня, падло, щурился, усмехался, головой покачивал. Потом заметил серьезно: -- Я это приветствую. Богиня Иштар заповедовала: каждый грешник пусть сам ответит за свои грехи. Вот народец, едрена корень! Каждый -- и фарисей и книжник одновременно. -- Пожалуйста, я готов ответить на все обвинения и любые претензии, -- сказал я. -- Но не государствам, не общественным организациям, не синагогам и не самозваным представителям! Лично! Пусть пострадавший от меня предъявляет мне иск -- лично! Тогда поговорим... -- Я предъявляю вам личный иск, -- быстро и тихо сказал Магнуст. -- Вы? Вы? -- Я даже засмеялся. Его нахальство было похоже на сумасшествие. -- Вы-то какое к нам имеете отношение? -- Я предъявляю вам иск в заговоре и убийстве моего деда Элиэйзера Аврума Нанноса... Дед. Как говорила моя теща Фира Лурье: лФар вус? " Почему? Почему -- дед? Какой еще дед? Что он плетет? Тоже мне, внучек хренов объявился! -- Это что же выходит, -- поинтересовался я. -- Если ты мне теперь зять, значит, и Наннос мне родней доводится? -- Выходит, что так. Хотя Элиэйзер Нан- нос, к счастью, этого предположить не мог. ЧЧ Да и я, признаться, тоже о такой мэшпохе мечтать не смел... Хороша семейка Ч- в жопу лазейка... Ч- И что, ты теперь пришел мстить? -- Нет, я пришел сделать свое дело, -- твердо сказал Магнуст. -- А в чем оно, твое дело? Вербануть полковника Конторы? -- Нет. В этом смысле вы нас не интересуете. -- Тогда чего ж тебе надо? -- Чтобы никогда более Ч- до конца этого мира -- еврея нельзя было убить только за то, что он еврей. -- А-а... Ну-ну... Впрочем, Элиэйзер-то, во всяком случае, умер не из-за того, что он еврей! -- А из-за чего? -- невинно спросил Магнуст. -- Вы хоть помните, за что посадили Нанноса? За что сидел Наннос? Вообще-то это дурацкий вопрос: за что сидел? Можно спросить: почему? Или: для чего? А за что -- это не вопрос. Там, кажется, речь шла о законспирированном сионистском подполье, о подготовке не то десанта в Литву, не то побега через границу. Ей-богу, не помню подробностей. Да и не имели они никакого значения... -- Не помню, -- честно признался я. -- И слово лбриха" вы тоже не помните? -- Нет. -- Бриха -- значит побег. Это исход из Европы в Палестину остатков недобитых в гитлеровской бойне евреев. Не припоминаете? -- Припоминаю, -- кивнул я. Припоминаю. Теперь, конечно, припоминаю. Лютостанский потому и доказывал, что лучше Нанноса нам не сыскать фигуры. Этих людей называли эмиссарами Эрец-Исроэл. По всей разоренной, распавшейся Европе рыскали боевые парни, сколачивали отряды, колонны, группы из сирот, вдов, стариков, инвалидов -- всех выживших евреев -- и вели их нелегально, без документов, без разрешений, вопреки запретам к их будущему жидовскому отечеству, к их придуманному национальному очагу. И вялые послевоенные правительства -- от английского до румынского, от французского до польского, -- будто предчувствуя, какую кашу из дерьма заварит мироиая жидова на этом очаге, и тайно соглашаясь с покойным фюрером Адольфом в том, что лучший национальный очаг для евреев -- это крематорий, всячески запрещали деятельность палестинских эмиссаров, ловили их, штрафовали, интернировали, на год-два сажали в тюрьмы. А те не унимались: бегали из тюрем, давали взятки, контрабандно вывозили евреев из всех южных портов в свою обетованную Палестину, дундя неустанно, что, только собравшись в земле отцов -- все вместе! -- они не отдадут себя больше на смерть и поругание. И так эти жидюки боевые раздухарились, что забросили группу эмиссаров и к нам -- в Бессарабию и Прибалтику. Мол, это не советская земля, а оккупированные территории, и местные евреи вправе выбрать себе местожительство. Сейчас это даже представить трудно -- при современной-то границе дружбы с братскими социалистическими странами, запертой на тройной замок. Но тогда, в послевоенном брожении и неустроенности, вывели эти прохвосты из Бессарабии -- через Румынию и Болгарию -- несколько тысяч человек. А в Литве накололись... -- Теперь вы вспомнили, из-за чего сидел в концлагере Элиэйзер Наннос? -- терпеливо спрашивал Магнуст. Я вспомнил. И подумал, что в этом бесконечно долгом разговоре с Магнустом я превратился в странный инструмент -- вроде механического пианино, в котором он медленно прокручивает свой мнемонический валик злопамятности и жажды мести, и с каждым оборотом крошечные штырьки и вмятинки этого валика насиль- но извлекают из меня визгливую мелодию ужасных воспоминаний о прошлой, навсегда ушедшей жизни. Оказывается, не навсегда. И не ушедшей. Длящейся. Он доказывает, что я -- тот прошлый, далекий, молодой Кромешник, и я сегодняшний -- усталый либерал, интеллигент, всем отпустивший все грехи и забывший все, -- это, мол, один и тот же человек. Идея немилосердная, ненаучная, недиалектическая. Требующая достойной отповеди. Поэтому я мягко заметил: -- Разговор, в котором один из собеседников только спрашивает, а другой только отвечает, называется не беседой, а допросом. Обращаю твое внимание, сынок, на это обстоятельство, поскольку и у меня тоже есть вопросы.,. Ч- Пожалуйста! -- Он широко развел руками и любезно заулыбался: -- Как угодно много! Но разрешите напомнить о вашем горячем желании обращаться ко мне исключительно на лвы"... Ч- Ну, конечно, мне ведь без разницы -- лтыкать" или лвыкать"... Да, так что меня интересует: только у нас, в Союзе, вашу родню обидели? У вас там, в Германии, все в порядке? К ним претензий не имеется? И виноват один товарищ Сталин? -- Почему же один товарищ Сталин? -- пожал плечами Магнуст. -- Партайгеноссе Гитлер разыграл с ним мою семью, как в регби: счет 18: 13 в пользу фюрера. -Точнее? -- Не может быть точнее! Гитлеровцы убили восемнадцать моих родственников, а вы с вашими коллегами -- тринадцать. -- И вы равняете нас, освободителей Европы от коричневой чумы, с фашистской нечистью? Магнуст оскалился: -- Бог с вами! Я ведь сразу отметил, что нацизм, как более радикальное и искреннее учение, выиграл это соревнование... -- Практически получается -- из-за вашей родни, в сущности, и началась Вторая мировая война! -- ухмыльнулся я. Во всяком случае, с моей родни началась война, -невозмутимо сообщил Магнуст. -- Гитлер захватил Польшу, а Сталин -- Литву. В Варшаве оказалась вся семья моего отца, а в Вильно -- вся семъя матери. А как же, уважаемый зятек, удалось уцелеть вам? Я родился во время восстания в Варшавском гетто. Мою мать со мной на руках вывели из города через канализационный люк. А отец вместе с Мордехаем Анилевичем бился до последнего дня в гетто. И погиб. А я выжил. И пришел к вам. Но почему ко мне? Разве я убил твоего отца? Вы убили моего деда. Элиэйзера Нанноса. В феврале 1953-го... Да, конечно, это было в феврале. В конце месяца. Числа двадцатого -- двадцатьпятого Лютостанский, мудрец, удумал. Он нашел евреям нового Моисея, современного, настоящего. Который даст им новый закон, принесет новые скрижали и поведет в новую страну обетования -- за полярный круг, в Арктику, на полуостров Таймыр, в солнечную страну Коми. И не надо им будет бродить по тундровой пустыне сорок лет -- за сорок дней будет завершена вся операция. На должность Моисея предложил Лютостанский Элиэйзера Наноса -- зека из лагпункта лПерша" лагерной системы Усольлаг ГУЛАГа МГБ СССР. Зека Наннос, 76 лет, образование низшее, профессии не имеет без определенных занятий, источники доходов сомнительные, до первого ареста в июне сорокового года подвизался в несуществующей должности Виленского гаона, что по их тарабарским представлениям означает -- духовный вождь, мудрец и учитель. До момента изоляции от общества в качестве социально вредного элемента Элиэйзер Наннос в течение тридцати лет занимался сознательным одурманиванием трудящихся литовских евреев, внедряя в их умы вздорные сионистские представления. И, арестовав, его спасли. Потому что через год все его родственники, оказавшиеся на территории, временно оккупированной немецкими захватчиками, были расстреляны или отравлены в газовых камерах. Это, конечно, те, кого мы оставили на воле после ареста Нанноса. А с теми, кого прибрали вместе с дедом, -- с ними по-разному получилось. Конечно, кое-кто пострадал, не без этого в военной неразберихе. Вон, Магнуст утверждает, что тридцать душ преставилось. Вполне может быть, кто их знает, кто их в те боевые времена считал... Сам же Наннос отбухал пятерку на Печоре, открутился от войны, отсиделся в лагере в час кровопролитной битвы сил прогресса и демократии с фашистской чумой и вернулся в Вильнюс, на старые развалины. Естественно, предупредили его под расписку, чтобы он сдуру не возобновил свое еврейское мракобесие, эту пропаганду раввинских бредней. Он и жил тихо. Пользовался нашей хоть и законной, однако недопустимо широкой свободой совести: коли ты такой дурень, что хочешь верить, -- верь, но только втихую, молчком, под подушечкой; а другим не задуривай и без того серое вещество. И через год старика Нанноса пришлось снова брать на цугундер -- влупили ему двадцать пять лет, потому что дед, неправильно поняв наш гуманизм, вместо одинокой законной меланхолии продолжал законоучительствовать и тем самым докатился до измены Родине. Его -- как особо опасного рецидивиста -- безусловно, подвели бы под вышку, но в это время у нас вовсю развернулся мягкотелый послевоенный альтруизм, поскольку на пару лет отменили смертную казнь и карательные органы оказались перед лицом врагов народа как без рук. И укатил дед Наннос отбывать последнюю четверть своего долгого века в Усольлаг. Не думал, не гадал, что еще с детства помнил о нем нынешний майор госбезопасности Владислав Ипполитович Лютостанский. Лютостанский, гнойный пидор, бледно припудренный, извивался перед моим столом спирохетой, прижимал влажные ладошки к впалой груди, ярко пылал своими глазами возбужденной саранчи, и все уверял, и убеждал, и доказывал: -- Павел Егорович, не отказывайся, поверь мне -- это будет изумительно!.. О, как потеплели, как упростились наши отношения за последнее время, как сблизились мы! Он не называл меня уставным лтоварищ полковник". И имел на это право: первым поздравил меня с папахой, сообщив, что новый министр Игнатьев уже подписал приказ. Я об этом не знал. А Лютостанский знал -- ему Мишка Рюмин шепнул доверительно. Он не называл меня официально лтоварищ Хваткин", поскольку мы были действительно близкими товарищами, делавшими одно большое дело. И не называл меня на лвы", а говорил лты" -даже не от фамильярности, а скорее от нетерпения, потому что в своих сумасшедших грезах видел Миньку завтрашним министром, а себя -- его первым минестрелем, главным советчиком, подсказчиком, научным руководителем, шефом всей контрразведывательной системы, началь- ником внутренней политической полиции -- то есть, в частности, и моим непосредственным хозяином. А начальник говорить подчиненному лвы" не может. И ему не терпелось хоть с этой стороны приблизить час торжества. Я его не одергивал, ни разу не поставил на место. Это было бы так же нелепо, как подвесить на стрелку барометра гирьку, чтобы вела себя послушнее. Я наблюдал. И степень его развязности подсказывала мне ситуацию. И, честно говоря, я никогда не сердился по-настоящему -- возможно, потому, что смотрел на него, как на покойника. Я ведь дал Лютостанскому роль не возвращающегося кочегара...... А он напирал на меня: Павел Егорович, ты хоть дело его, этого Нанноса, почитай! -- Зачем? -- Конфета! На чистом сахаре! Там липой и не пахнет! Натуральное дело, чистенькое! Нам он для чего, Наннос?.. Как -- для чего? Одно дело, если жидов при депортации возглавят комисары, начальники. А коли вместе с евреями-комисарами позовет за собой всю жидову ихний религиозный командир и наставник это совсем другой коленкор! Это настоящий Исход! Ч Лютостанский злорадно заухмылялся: -- Исход на Таймыр!.. ~ А кто он