Страница 12 из 36
ГЛАВА 8. ЛУКУЛЛ НА ОБЕДЕ У ЛУКУЛЛА
-- КВО ВАДИС? -- спросил меня гамбургский уроженец во-логодской национальности Тихон Иваныч Штайнер. -- За выпивкой, -- сообщил я доверительно. Засмеялся и он доверчиво, коричневозубо, блеснул детским глазом голубым, купоросным -- не поверил. И был прав, конечно. Но простил меня, сказал сочувственно-заботливо: -- Длинный денек у вас сегодня вышел. Передохнули бы... -- и сослался на авторитет нашей ритуальной книги: -"Спать тире отдыхать лежа в скобках не раздеваясь". Параграф 28-й Устава караульной службы конвойных и внутренних войск. О великая гармония уставов! Евангелическая возвышенность ваших статей! Каббалистическая мудрость параграфов и душераздирающая прелесть примечаний! Отчего, глупые люди, мучаетесь сами и мучаете других, не желая понять, что ваши поиски Бога, добра, красоты и справедливости суть ересь, вздорная суетная чепуха? О безграничная свобода армейской дисциплины! Волшебство справедливой субординации! Невиданная доброта и мягкий юмор батальонной казармы! Упоительная красота строя конвойных и внутренних войск! Величавая душевность приказов старшины... Не нравится? Не хотите? Как хотите. Хрен с вами, живите, как нравится. Была бы у нас с Тихоном Иванычем возможность -- мы бы вам счастье насильно в глотки запихали. Но у нас нет возможности, нет силы. Пока. Кто знает -- может, образумитесь со временем. Тогда попробуем снова. Ведь если говорить по-честному, ну, откровенно если сказать, -- не нужна людям свобода. Зачем она им? От рождения своего, от рассветной полутьмы своей не был человек свободен. Придумали эту ерунду -- самоволие -- уже во времена расслабленности людской. Свободы всегда брюхо требовало, кишки громче всех вопили. Радовались, что прав у них все больше, а мышцы все слабее -- пока в килу не провалились. До колен мешок болтается, а что с ним делать? И неудобно, и некрасиво. И опасно. Вместо двух маленьких ядреных животворных шулят навалили тебе полную мошонку бурчащих извивающихся кишок, и носи их, раздумывай об их ущемлении -- ну кому это надо? -- ... У кого кила? -- заинтересованно переспросил мой караульный Тихон Иваныч, потянулся уже мой брауншвейгский вологодец за фанеркой -- справиться, отмечено ли в его списках. Вслух я стал думать, в голос мысли свои произносить -- нехорошо это. Моя душа хочет воли, в килу хочет выскочить. Туда тебе и дорога, дура стоеросовая. Жаль только, яйцам жить помешаешь, вопросами будешь отвлекать. -- Я думаю, Тихон Иваныч, у человечества кила выросла, -- сказал я ему с надрывом, с сердечной болью. -- Да-а? -- озаботился он на миг, подумал коротко и посоветовал: -- Бандаж надо надеть, тяжелый... Обнял я его, родимого, простого трудового человека, от земли мудрого, стихийно богоносного, поцеловал троекратно по обычаю нашему древнему -- и вышел вон. В гнусилище мартовской ночи. Рутения. Легенда, обычай. Ослепительный белый свет, колуном разваливший небо -- мохнато-серое, маленькое, опавшее, как теннисный мяч. Молния, иззубренно-синяя, шнуровая, визжащая -- через войлочный купол облаков. Отвесные струи дождя фиолетовым отблеском иссекают, расхлестывают остатки снега -- черного, воняющего дымом, заплеванного окурками, опустившегося. Мартовская гроза -- истерика природы, сумасшедшая выходка усталого мира. Сиреневые сполохи по окоему пляшут -- из адской котельной зарницы рвутся, Истопник озверело уголек в топке шурует. Надо нырнуть в уютную капсулу мягкой кабины "мерседеса", захлопнуть за собой с тяжелым мягким чваком плотную дверцу, отъединиться от влажного обморока безумной ночи, повернуть ключ в замке зажигания -- и ровный дробный топот сотни лошадей, застоявшихся в мокроте и стуже под капотом, враз рванут в намет, заржут басовито, зашлепают по лужам мягкими нековаными копытами, и в кибитку моего уединения дадут свет, тепло, запоют из динамиков гомосексуальные псалмы конфитюрным голосом Демиса Руссоса. О мой прекрасный стальной табун всех мастей мышиного цвета, бензиновые мои пегасы, вскормленные ядреным овсом, вспоенные родниковой водой в безжалостных потогонных конюшнях злого старого эксплуататора Флика! Лошадки мои дорогие, славный резвый косяк, государственный номерной знак МКТ 77-77, увезите меня на отгонные пастбища, эдемские луга, а лучше всего -- на Елисейские поля. "Следующая станция -- площадь Согласия! " Там я избавлюсь от Истопника. Там Истопники не живут. Они наше порождение: от мартовских гроз, от больного пьянства, тяжелой злобы всех на всех. Поехали, умчимся отсюда. Сунул руку в карман реглана, а ключей-то нет. В дубленке они лежали. Истопник унес. Украли у табунщика кнут. Пойдем пешком. До Елисейских полей не дойти. Пойду в гостиницу "Советская". У меня там, за порогом, топор на всю эту нечисть припрятан. Два квартала до метро и там -- одну станцию. Нет, не поеду в метро. Ненавижу. Все эти подземные переходы, тоннели, лестницы -- тусклый кишечник города, по которому гоняют плохо переваренных смердящих обывателей. Да здравствует разумная система персональных машин для начальства, она обеспечивает "леваком" каждого приличного горожанина! За бумажную денежку. Это и есть благодать неформального перераспределения ценностей. И единственная свободная форма голосования: стой себе на тротуаре, маши рукой за кого хочешь -- за "Запорожца", за "жигуля", хоть за маршрутный автобус. И в первую очередь -- за персональную черную "Волгу". Демократы! Голосуйте за мусорные машины! Радикалы! Поднимите руки за пожарные мониторы! Истопники всех стран! Отдайте голоса блоку катафалков и "черных воронков"! Ага, вот он, мой "левый", свободный, никем не занятый, для меня народом приготовленный. "Леваки" всего Северо-Западного региона нашей необъятной столицы слышат ласковый шорох рублей в моем кармане. Серый мотылек, пробившийся на мягкий свет моего рублика сквозь жуть ненастья, потертый "Москвич" неотложной медицинской помощи с портретом незабвенного Пахана, дорогого моего Иосифа Виссарионовича, друга всех физкультурников и путешественников, товарища Сталина, за лобовым стеклом. Подхватил меня мокрым крылышком помятой двери и повез оказывать мне неотложную помощь. -Куда надо? -- спросил шофер, приятный юноша со смазанным подбородком дегенерата. -- Гостиница "Советская". Он задумался, и машина дважды -- разз! разз! -- ухнула в глубокие ямы на дороге, потом сказал торжественно: -"Советская"... "Советская"... А где это? -- Сначала поедем по Красноармейской, потом по Краснокурсантской, затем по Красногвардейской повернем на Краснонролетрскую, заедем на Красноказарменную, пересечем Краснобогатырскую, развернемся на Красной площади, спустимся оттуда на Красносоветскую, а там уж рукой подать -- просто "Советская". Понял? -Понял, -- кивнул шофер. -- Но не совсем... -- Тогда езжай прямо, мудак, -подсказал я душевно. Машина снова провалилась в канаву, чуть не сбила в кромешной мгле дощатый тамбур, вильнула задом по наледи и затрусила вперед. -- Всетаки дороги у нас говно, -- удивленно поделился со мною шофер. -Бардак всюду... В его вялом подбородке понятого не было гнева, злости. Бардак был стихией, частью природы. -- А почему портрет Сталина возишь? -спросил я. -- Ха! Вождь настоящий... при нем порядок был! У меня чуток потеплело на душе, я его пожалел, недоумка. Налево подсказал поворот на улице Расковой. -- Теперь направо теперь в этот проезд... -- Сюда нельзя, -робко заметил шофер. -- "Кирпич". -- Поворачивай, я тебе сказал! Мне можно. А теперь тормози. -- Уже приехали? А вы наговорили!.. Я протянул ему рубль и, открывая дверь, сказал: -- Теперь напряги свои куриные мозги и постарайся запомнить, что тебе сказал человенк, хорошо знавший Сталина. Если бы Пахан воскрес и начал восстанавливать порядок, которого тебе не хватает, он бы первыми расстрелял тех, кто возит на стекле его портрет. -- Почему? -испуганно затряс мятым подбородком парень. -- А ты подумай, дурень! Порядок стоит на дисциплине... Бедные слабоумные. Никак они не могут усвоить, что светлое здание людской гармонии, вершина человеческих отношений -- пирамида тотальной власти -- давит своим прекрасным величием не "левых" и не "правых", не своих и не чужих. Она уничтожает самодеятельность. Религия этой величавой системы -- послушание. Когда будет надо, те, кому полагается, сообщат всем, кого касается, меру их протеста и степень их восторга. Кто этого не понимает, превращается в нашего деревенского дурачка Ануфрия, который бегал по улице, захлебываясь восторженным криком: "Да здравствуют Ленин, Троцкий и Бойко! ". Ленин был пророк революции, Троцкий -- первый апостол, а Бойко -- наш сельский милиционер. Всем нравилось. Но потом Троцкий оказался злейшим врагом нашей партии, нашего народа, нашего государства и нашего вождя. А объяснить это кретину Ануфрию было невозможно, он не понимал не только законов классовой борьбы, он имя свое толком запомнить не мог. И тем вынудил одного из трех своих святителей -- Бойко -отвезти его в районное ГПУ. Мы, мальчишки, бежали за телегой, а Ануфрий, стоя, как Цезарь на колеснице, счастливо взывал к нам: "Да здравствуют Ленин, Троцкий и Бойко! ". Правивший лошадью Бойко бросал вожжи и в середине фразы зажимал идиоту рот, чтобы он не мог своими антисоветскими призывами растлить наши чистые души пионеров. Той же ночью, без лишней бюрократической волокиты и корыстного судейского крючкотворства, Ануфрия задушили в подвале уздечкой, и Бойко, искренне горюя о своем умолкнувшем трубадуре, закопал его у ограды старого кладбища. Но спираль судьбы еще не дописала свой причудливый виток, и в тридцать седьмом году понудила милиционера Бойко отколотить на свадьбе рыжего пьяницу и вора Прыжова, сельсоветовского писаря, который наутро, мучаясь от побоев, похмелья и избытка грамотности, сообщил в НКВД, что лично видел, как Бойко горько плакал, узнав о казни матерого троцкиста Ануфрия Беспрозванного, незаконнорожденного подкулачника, симулировавшего душевную болезнь для успешного ведения злостной антисоветской пропаганды. За Бойко даже не приехали, а просто вызвали в район. Через неделю вернули лошадь с телегой. Казалось бы -- все? Хватит? Но причудам судьбы присуща тайная потребность в завершенности рисунка. Во время войны немцы стояли в нашей деревне неделю. Этого времени им хватило на то, чтобы сожрать всех кур, повесить колченогого председателя колхоза -большевика -- и назначить старостой Прыжова. Поэтому, когда немцев вышибли, навстречу нашим войскам неслась, опережая собственный визг, вдова милиционера Бойко с рассказом о предательстве Прыжова. Пришлось и Прыжова взять к ногтю. Наш нормальный советский ЮС ТАЛЬОНИС -- око за око, каку за сраку. Кто знает, кто может объяснить, зачем судьбе понадобились такие гомеровские ходы в нищем пьяном становище диких землепашцев. Чтобы на сельсовете висел сейчас алый транспарант с именем единственным, светлым, без всяких примазавшихся мазуриков "ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВЕЛИКИЙ ЛЕНИН". И точка. Я стучал монетой в витринное стекло рядом с дверью -- тайный лаз, реальный вход в запертую гостиницу, и пытался вспомнить что объединило в моем воспаленном мозгу Ленина на сельсовете и Сталина под лобовым стеклом? И из сумятицы скошенных подбородков, толстых рук, зажимающих вопящие рты, извивающихся уздечек, глубоких ям на дороге -- может быть, раскопанных забытых могил? -- из тоски и угрозы мартовской грозы вздымалось что-то страшное, безнадежное, отвратительное...... Магнуст. Способный парень. На все. Маленький. Его мало. Но он быстрый. Посмотрим. Мы еще посмотрим, кто быстрей. Над нами нет судей. И тебе, Магнуст, им не быть. Ты хочешь в театре теней устроить всамделишное кровопускание? Ну, что ж -- это ведь не я тебя сыскал, ты сам меня нашел... -- Открывай, Ковшук! Это я пришел!