Евангелие палача

-- Это не важно... Потом все поймешь... -- Это грязно... это подло... Вы не смеете! -- Не говори глупостей... Решается твоя судьба, судьба твоего отца... Пойми, дурочка, я не заставляю тебя... Я хочу заявить начальству, что женюсь на тебе... мне удастся смягчить участь отца... Как в бреду говорили мы -- быстро, яростно, смятенно, -- и весь наш горячечный разговор был просто криком: моим оголтелым и торжествующим "ДА! " и ее отчаянным и бессильным, заранее побежденным, подорванным любовью к отцу "НЕТ! " Я лихорадочно шарил по ней руками, расстегивая пуговицы, кнопки, раздергивая молнии, а она все еще пыталась мешать мне, и руки у нес были горестно-надломленные, слабые, парализованные страхом и смутной надеждой спасти отца, и от этого я становился многоруким, как Шива. Ей было со мной не справиться, не помешать мне. С истерической слезой она бормотала, уговаривала подождать, только не сейчас, потом, лучше потом, она согласна -она выйдет за меня замуж, только бы я спас ее отца, но сейчас не надо, это нехорошо, это ужасно, это стыдно, она девушка, у нее ни с кем такого не было, она боится, лучше сейчас не надо, лучше завтра, она мне верит, но не надо сейчас -- это ужасно, мы же ведь не скоты, не животные, ну давайте подождем немного, она мне даст честное слово... А я уже расстегнул на ней юбку, стащил блузку, куртка давно упала на пол, рывком раздернул крючки на поясе, и чулки заструились вниз, и трясущаяся рука скользнула по шелковой замше ее бедра в проем трусиков и вобрала в ладонь горячий бутон ее лона, ощутила влажную щель естества ее, и я понял, что схожу с ума, что я не могу больше ждать ни секунды, что нет больше сил уговаривать, объяснять, заставлять. До хруста прижимая ее к себе каждым сладостным мне мягким изгибом, я присел немного, а ее на себя вздернул. Она вскрикнула и обмякла, повисла на мне, словно я ее ножом пырнул. Может, и была она без сознания -не помню. Так и гнал -- стоя. Пока в самом уже конце, чувствуя приближающуюся сладкую дыбу, великую муку наслаждения, завалил ее на кирясовский диван, продавленный, как корыто, сотнями поставленных на нем пистонов, весь пропитанный жидкостью людской жизни, и любя ее, мою незабвенную Римму, от этого еще сильнее, завыл от радостного страдания, от счастья моего зверства... Молодость ушедшая, жизнь кучерявая. Ах, Майка, как тебе повезло, что я такой, какой есть! Что я опричник, сильный и злой. А не безобидный ласковый дедушка- побирушка, как, например, Махатма Ганди с его дурацкой "брах-мачарией". Поверил бы в нее, отказался от половой жизни, мамашка твоя осталась бы в целости. Да ты бы не родилась.... Очнулся я -нету целой жизни, нет Даева переулка, нет Риммы. Запотевшее душное кафе. Вздремнул я. Исчез лилипут Ведьманкин. Привалившись, спит Кирясов, сипло дышит, прижимается ко мне лысиной, холодной и влажной, как остывший компресс. Оттолкнул я его, а он сразу глаза открыл, ожил, занадеялся: -Поспал ты маленько... Мы тебя будить не хотели. Решили, проснешься -- еще по стакану царапнем... -- А где лилипут? -- Он тут с каким-то засранцем познакомился. Любопытный гусь, анекдоты смешные рассказывает. Но -- пропоец. Ведьманкину куртку продал... -- Какую куртку? -- Школьную. Ну знаешь, синюю такую, форменную... Купи. говорит, за рупь -- ей сносу не будет. Они за портвейном пошли. Слышь, Паш. анекдот он рассказал: Сталину архитектор показывает макет -- мол, как надо Красную площадь переделать... Убитый током гитарист, лилипут и опричник. И еще Истопник. Монстриада. Я встал со стула. Сильно кружилась голова. По улице с визгом промчалась милицейская машина. А может, это Истопник с лилипутом пропадом пропали? Не-ет, звучат в ушах завлекающие сирены -- милицейская, пожарная, "скорой помощи". "... Постав на мэсто. сабака! "... Ха-ха-ха...

ГЛАВА 7. БЕСОВЩИНА

"Постав на мэсто! "... Истопник, поставь меня на место. Отстань. Ты меня все равно не получишь. Плевал я на срок, что ты мне назначил! Какой еще там месяц? Мне нужен по крайней мере еще год. Ровно через год у меня будет день рождения. Сегодня -- нет, а через год будет. Потому что сегодняшний день будет через год не первым марта, а двадцать девятым февраля. Я родился на Кривого Касьяна -- двадцать девятого февраля. Мне исполнится пятьдесят шесть. Но это по их дурацкому счету лилипутов. На самом деле мне стукнет пятнадцатый годочек. Високосный. Годы мои длинные, очень полные. Вам такого не прожить. А мне еще надо. Много. Нужно только Истопника одолеть. Через март перевалить. Может, он Ведьманкина унесет? И успокоится? А мне бы только до дома дойти. Устал я. Дождь из снега. Коричнево-синие зловонные лужи -как озера разлившегося йода. Холодный пар отвесно поднимается к небу. А неба-то и нет, на плечиках наших хрупких лежит кровля рухнувшего мироздания. Тусклые огни маячат, в сторону отманивают, с дороги сбивают. И пути этому конца нет. Еще шагов сто. Где ты, маячный смотритель, указчик фарватера к финской моей покойной койке? Где ты, дорогой мой баварский вологодец Тихон Иваныч? Почему не машешь фонарем с кирпичной пристани подъезда, почему не встречаешь мою залитую до краев лодчонку, еле выгребающую из бурных волн мартовских луж? Выстывший предбанник адской котельной. Мокрый ветер пахнет землей и серой. Бросайте причальные концы, спускайте трап. Я хочу с жадностью вглядеться в прозрачные голубые глаза моего бакенщика в подъезде, погладить белые, нежные, чуть растрепавшиеся волоски моего верного сторожевого, бессменного моего на вахте, ласково стряхнуть пыль с его оттопыренных чутких ушей. Верный мой, бесстрашный заградотряд. Услышать его голос, тихий и внушительный, как спецсообщение: -- Гости у вас в дому... Давно... С час, как пришли. Какие гости? Мы в гости не ходим и к себе не зовем. Мы дружим в ресторанах. С теми, чью жену можно трахнуть. Никто больше не дружит домами. Дружат дамами. -- Дочерь ваша... с тем самым... на такси приехали... я вам на всякий случай номерок запомнил. ДО УТ Д ЭС. ДАЮ, ЧТОБЫ И ТЫ МНЕ ДАЛ. Расширение обмена информацией, программа ЮНЕСКО. Дорогой мой трехглавый вологодский Цербер, неутомимый страж лагерного Аида, мне не нужен номерок такси. Я и так знаю номерок моего эвентуального зятя. Записан он где-нибудь в картотека Приблизительно так: 0-0-7. Летит наверх коробка лифта, качается во тьме. Лебедка с визгом жует тросы, рокочут шкивы, щелкают реле. Спирт шипит, выгорает алыми, синими язычками в желудочках сердца. Далеко еще до моего дня рождения, целый год. Я юркнул меж днями, затесался между листочками календаря, спрятался в астрономической раковинке. Не выковырнете вы меня оттуда! Кишка тонка Вы меня плоховато знаете. Я на Кривого Касьяна родился, четырнадцать лет високосных отстоял -- один против всех, и всю эту распроклятую жизнь по кривой касательной мчусь. Мне какого-то поганого Истопника бояться? И тебя, говенный империалист, родственничек хренов из Топника, тебя тоже раком поставлю! Нет у вас еще силы против Хваткина! Моя карта старше. У меня в сдаче всегда будет больше козырей. Когда Господь нам на кон, стасовав, раздавал, я у него под левой рукой сидел. Не-ет, уважаемые господа и дорогие товарищи, не физдипините зазря! Моя карта старше! Не находя в кармане ключей, я изо всей силы давил кнопку дверного звонка и быстро, рывком оборачиваясь -- на всякий случай, -бормотал, грозился, уговаривал себя: -- Не выеживайся. гнойный Истопник, не припугивай, сука, не взять тебе меня на понт, потрох рваный, я твою дерьмовую котельную пахал в поддувало... -- Что -- встревоженно спросила Марина, распахнув дверь. -- Хрен через плечо! -- рявкнул я находчиво и влетел в прихожую, чуть ее с ног не столкнул, но сзади спасительно щелкнул стальной язычок замка. Иди достань меня теперь, сучара Истопник, в моем хоуме, который и есть мой кастль. Жалко лишь, гарнизон в моей крепости говно. Корыстные глупые наемники, идейные предатели. Они хотят впустить в мою двухкомнатную Трою деревянную лошадь. О безнадежность обороны кооперативной крепости на берегу Аэропорта, из которого никуда не улетишь! Я, ответственный квартиросъемщик Трои No 123 на шестнадцатом этаже, расчетный счет во Фрунзенском отделении Мосстройбанка, изнасиловал и пленил вашу замечательную красавицу, а потом учинил Иудейскую войну. Допустим. Но я не убивал вашего Ахилла. Я убил своего сына Гектора. Вы знаете об этом? Нет? Вот знайте. Об этом известно только одному человеку. Ну, может быть, еще двоимтроим. Теперь знаешь и ты. Истопник. Может быть, хватит? Давай все забудем. Тогда сможем помириться. Я хочу дожить до старости -- мне всего четырнадцать моих високосных лет. Я хочу снова... -- Снова напился, скотина? -- звенящим шепотом спросила Марина. Неподдельный звон страсти, так звенит ее голос в бессловесном стоне, когда я пронимаю ее в койке до печенок и она жадно и зло кончает, уже жалея, что это удовольствие схвачено, а будет ли снова -- неизвестно. -- Напился, моя ненаглядная, -- признался я. -Напился, моя розовая заря. Мне плохо, я устал. Идем в койку, раздень меня... -- Раздеть тебя? -- Сорванный беличий помазок пролетел мимо и исчез в звоне воздуха, который высекал из тишины красный хлещущий крысиный хвост. -- А где твои кальсоны, сволочь? Кто раздевал с тебя сегодня ночью кальсоны? Она сделала огромную паузу, которая должна была пронзительно скрипеть и тонко выть от нашего душевного напряжения. Где их, паскуд, учат системе Станиславского? И снопа затхлый воздух прихожей треснул, гикнул, зазвенел, располосованный красной нагайкой ее крысиного хвоста. -- Где твои кальсоны?! Где, действительно, мои кальсоны? Далекий одноглазый штукатур! Разве ты сторож кальсонам моим? Что ты сделала с ними? Ты могла их продать. Поменять на французский бюстгальтер. Выкинуть. Можешь сама носить -- в морозы они тебе ох как пригодятся А можешь набить их ватой и поставить в изголовье, как поясной бюст. В смысле -- ниже пояса. Всунешь в гульфик отвес ливерной колбасы, и мой нижепоясной скульптурный портрет готов. Композиция "Юный романтик на станции Лианозово". Музей Гугенхейма в Нью-Йорке купит за большие деньги, а ты, мой похотливый циклоп, бросишь штукатурить в котельной и уедешь с женихом из Топника на Запад. -- Где твои кальсоны?! -- Они развеваются над куполом Рейхстага... -- сообщил я обреченно -- Я донес их, водрузил и осенил. Все остальные погибли. я вернулся один. Отпихнул свою неразлуяную, голубую, нерасторжимую и вошел в гостиную А там уже стоит на столе Троянская лошадь. Называется почему-то "Белая". Разве Троянская лошадь была белая? Она, скорее всего, была гнедая. Или каурая. Каурый уайт хорз. Добрый кукурузный каурый уайт хорз. Чуть запотевший в тепле. И фураж на тарелках заготовлен: миндальный орех, апельсины с черными наклеечками на желтых лбах, как у индийских красавиц. Все готово. И десантная группа, штурмовой отряд уже выполз из лошади наружу: сидят, раскинувшись в низких креслах, -- любимая дочечка Майка, кровиночка моя, неразлучная со мной -- в пределах нашей Родины, -- и мускулистый черноватый гад, весь в кудрях, брелочках, цепочках и браслетах. Ишь, тоже мне, сыскался фрей с гондонной фабрики! Рано выползли, сукоеды! Я еще не сплю, вырезать беспечный гарнизон моего кастля хрен удастся!