Страница 89 из 119
- Фокс. Вот единственный и неповторимый свидетель. Для всех, как говорится, времен и народов. Возьмем его, тогда...
Чуть не плача от возмущения, я заорал:
- Но ты же сам знаешь, Груздев не виноват! Что же ему, за бандита этого париться?! У него, может, каждый день в тюрьме десять лет жизни отымает!
Жеглов наконец повернулся, но глядел он куда-то вбок, и голос у него был злой, холодный:
- Ты лишние сопли не разводи, Шарапов. Здесь МУР, понял? МУР, а не институт благородных девиц! Убита женщина, наш советский человек, и убийца не может разгуливать на свободе, он должен сидеть в тюрьме...
- Но ведь Груздев...
- Будет сидеть, я тебе сказал. А коли окажется, что это Фокса работа, тогда выпустим, и все дела. И больше об этом - хватит, старший лейтенант Шарапов. За дело несу персональную ответственность я, извольте соблюдать субординацию!..
Замолчал он, и мне как будто говорить нечего стало, хотя и вертелось у меня на языке, что Жеглов - это еще не МУР, что во всем этом нет логики и нет справедливости, но как-то заклинил он меня своим окриком: ведь я как-никак военная косточка и пререкаться с начальством в молодые еще годы отучен... В репродукторе голос певца старательно, с коленцами выводил: "В моем письме упрека нет, я вас по-прежнему люблю-ю-ю..." Только он и звучал в нехорошей тишине между нами, двумя довольно упрямыми мужиками, приятелями можно сказать...
В пепельнице лежали и дымили обе наши "нордины", и случайно залетевший сквозь окно лучик солнца пересекали две струйки дыма - одна ярко-голубая, плотная, другая светлая, почти прозрачная,- и я подумал: как странно, у двух одинаковых папирос дым совсем разный, вот один, голубой, выстлался понизу, вдоль стола, а другой, белый, тянется вверх. Я посмотрел на Жеглова, он снова отвернулся к окну, загораживая весь проем широкой спиной, а я думал о его шуточках, о всей его умелости, лихости и замечательном твердом характере. "Железный парень наш Жеглов",- сказал однажды о нем Коля Тараскин, и это было, конечно, правильно...
В девять часов утра конвой доставил Ручечника к нам в кабинет. Камера никому, видать, не в пользу - за эти дни он сильно сдал: пожелтело лицо, редкая жесткая щетина прибавила добрых два десятка лет, крупная тяжелая челюсть, придававшая ему мужественное выражение, как-то неуловимо вытянулась, стала просто длинное, старческое, глаза запали и недобро поблескивали из глубоких глазниц. Я усадил его на стул в углу кабинета, и он уставился на свои пижонские штиблеты, которые из-за вынутых шнурков сразу приобрели какой-то жалкий, нищенский вид. Жеглов разгуливал по кабинету, напевая под нос: "Первым делом, первым делом самолеты", я сидел за своим столом, глядя на Ручечника, и длилась эта пауза довольно долго, как в театре, пока он, хрипло прокашлявшись, не сказал:
- Чего притащили, начальники? Покимарить вдосталь и то не дадут...
На что Жеглов быстро отозвался:
- Не лги, не лги, Петр Ручников, тебе спать сейчас совсем не хочется, бессонница у тебя сейчас!
Ручечник спорить не стал, он уныло смотрел куда-то в стену за спиной Жеглова, взгляд был у него грустный и сосредоточенный. Потом без видимой причины повеселел, попросил у Жеглова чинарик, и тот, лихо оторвав зубами конец папиросы, протянул ее вору:
- На, пользуйся моей добротой...- И, подождав, пока Ручечник сделал несколько жадных затяжек, осведомился:- Не надоело бока давить в нашем заведении?
- Ох надоело, начальник!- искренне сказал Ручечник.- Можно сказать, от одной скуки тут околеешь. Сидит со мною хмырь какой-то залетный - деревня, одно слово, ни в очко, ни в буру не может...
- А на воле благода-ать...- соблазнял Жеглов.- По нынешнему времени ты бы уже огрел бутылочку, поехал бы на бегах рискнул...
Ручечник аж всхлипнул огорченно от таких замечательных, но - увы!недоступных возможностей:
- Чего толковать, на воле жизнь куда красивше, чем в седьмой камере, да куда денешься? - Он с хрустом потянулся, широко зевнул:- 0-ох, тошно мне, граждане начальники, отпустили бы мальчишечку...
- И отпустим,- с готовностью и вполне серьезно сказал Жеглов.- Ты мне Фокса, я тебе волю. Мое слово - закон, у любого вора спроси!
- Точно. Ты мне волю, а Фокс? - Ручечник опустил голову и говорил тоже серьезно:- Он ведь меня погубит. Фокс - человек окаянный. На первом же толковище не он, так дружки его меня по стене размажут, ась?
Он поднял голову, смерил Жеглова глазами, и ничего в его лице не осталось дурашливого, что было еще минуту назад, а видны были только испуг да тоска по свободе, такой близкой и такой невозможной.
- Не так страшен черт, как его малюют,- построил улыбку Жеглов.- Мы ведь его все равно возьмем...
- Только не через меня, только не через меня,- быстро забормотал Ручечник.- Мне главное, чтобы совесть чиста, я тогда на любом толковище отзовусь...
Глеб пожевал губами, лицо его стало суровым.
- Ты Фокса боишься...- сказал он не спеша.- Напрасно... Тебе пока что меня надо бояться, я тебя скорее погублю, коли ты так...
- Эхма, тюрьма, дом родной!- отчаянно махнул рукой вор.- Отпилюсь на лесоповале - и с чистой совестью на волю! Вы не подумайте, начальнички, что я злыдень такой...- Лицо его сморщилось, казалось, он вот-вот заплачет.- Что я, вам помочь не хочу? Хочу, истинный крест! Но не могу! Я вам вот байку одну расскажу - без имен, конечно, но так, для примеру. Хочете?
- Ну-ну, валяй,- разлепил губы Жеглов.
- Есть такое местечко божье - Лабытнанга, масса градусов северной широты... И там лагерь строжайшего режима - для тех, кому в ближайшем будущем ничто не светит. Крайний Север, тайга и тому подобная природа. Побежали оттуда однова мальчишечки - трое удалых. Семьсот верст тундрой да тайгой, и ни одного ресторана, и к жилью не ходи - народ там для нашего брата просто-таки ужасный. И представьте, начальники, вышли мальчишечки к железке. Двое, конечно.
- А третий? - спросил я.- Не дошел?
Ручечник сокрушенно покачал головой, вздохнул:
- Не довели. За "корову" его, фраеришку, взяли.
- Как это?!- оторопело спросил я.
- Как слышал. Такие у нас, значит, ндравы бывают. Жизнь - копейка. А уж для Фокса - тем более...
Ручечника увели - дальше разговаривать с ним было без толку, он явно предпочитал отсидку встрече с Фоксом. Оставалась Волокушина. Жеглов сбегал, переговорил с ней, и она без особого сопротивления согласилась позвонить Ане. Со связистами все было заранее договорено, и не прошло и часа, как мы сидели в маленькой уютной комнате Волокушиной в Кривоколенном переулке, 21. В комнате даже после обыска было чисто и уютно; массивный торгсиновский буфет сиял промытыми резными стеклами, кружевной подзор на кровати и такая же салфеточка под телефоном топорщилась от крахмала, мраморные слоники - семь штук по ранжиру на буфете - сулили счастье, которого Волокушина так жадно хотела, да не дождалась...