Страница 48 из 119
- Здравствуйте, товарищ Шарапов! - И поскольку я от растерянности не ответил, спросила: - Вы меня не узнаете?
Я смотрел на Варю Синичкину и проклинал себя, крестьянскую свою скупость, и вместо того чтобы поздороваться с ней, думал о Жеглове всегда и во всем тот впереди меня, потому что не бережет на выход свои единственные сапоги и на копку картошки не берет у Михал Михалыча старые подшитые валенки, а натягивает свои сияющие "прохаря", и если судьба дарит ему встречу с девушкой, которую уже однажды по нескладности, неловкости и глупой застенчивости потерял, то ему не придется выступать перед ней в дурацких валяных котах...
- Моя фамилия Синичкина,- нерешительно сказала девушка.- Мы с вами в роддом малыша отвозили...
На ней была телогрейка, туго перехваченная в поясе ремнем, спортивные брюки и ладные кирзовые сапоги, и вся она была такая тоненькая, высокая, с лицом таким нежным и прекрасным, и огромные ее серые глаза были так добры и спокойны, что у меня зашлось сердце.
- Вы забыли меня? - снова спросила Синичкина, и я неожиданно для самого себя сказал:
- Я вас все время помню. Вот как вы ушли, я все время думаю о вас.
- А на работе? - засмеялась Варя.- Во время работы тоже думаете?
- На работе не думаю,- честно сказал я.- Для меня эта чертова работа все время как экзамен, непрерывно боюсь, чтобы не забыть что-нибудь, сообразить стараюсь, разобраться, запомнить. У меня башка ломится от всей этой премудрости...
- Ничего, научитесь,- заверила серьезно Синичкина.- Мне первое время совсем невмоготу было. Даже на гауптвахту попала. А потом ничего, освоилась.
- А за что же на гауптвахту? - удивился я.
- Я только месяц отслужила, и у подружки свадьба, приехал с фронта ее жених. А я дежурю до самого вечера - никак мне не поспеть прическу сделать. Ну, я думаю:
чего там за полчаса-то днем произойдет? И с поста - бегом в парикмахерскую, очень мне хотелось шестимесячную сделать. Прямо с винтовкой и пошла - мы тогда еще на постах с винтовками стояли. А тут как раз поверяющий - бац! И мне вместо свадьбы - пять суток на губе! - Она весело расхохоталась, и, глядя на влажный мерцающий блеск ее ровных крупных зубов, я тоже стал завороженно улыбаться и с удивлением заметил, что мне совсем не стыдно рассказывать ей о своей неумелости и бестолковости, и то, что я так тщательно скрывал все это время от товарищей, ей открыл в первый же миг, и почему-то незаметно растворилась неловкость из-за проклятых валенок и осталось только ощущение добродушной улыбчивости, незамутненной чистоты этой девушки и непреодолимое желание взять ее за руку.
Я, наверное, так и сделал бы, но Варя показала мне на человека, идущего по платформе:
- Этот дядька сейчас упадет...
Профессорского вида полный пожилой мужчина в толстых очках, щурясь, высматривал место посадки в электричку. В руках у него были завернутые в мешковину саженцы, а по доскам перрона вслед за ним волочились развязавшиеся шнурки бутсов. И прежде чем я открыл рот, Варя Синичкина побежала к нему:
- Постойте, дядечка, вы сейчас наступите на шнурок! - Нагнулась и быстро, ловко завязала ему шнурки на обоих бутсах.- Вот и все в порядке! И раньше, чем смущенный толстяк успел ей сказать что-либо, она уже вернулась ко мне, спрашивая на ходу: - А как вас зовут? А то неудобно мне вас называть "товарищ Шарапов"!
- Володя,- отрекомендовался я и снова смутился: как-то глупо это у меня получилось, будто в детском саду! Взрослый человек, двадцать два года, старший лейтенант - и Володя! Сказал бы еще - Вова!
- Владимир...- сказала Варя.- Хорошее имя, старое. Мне нравятся такие имена. А то была мода на иностранные, столько ерунды с этим получалось! Со мной в школе мальчик учился, Кургузов, так его родители назвали Адольфом. Представляете, сколько он мук натерпелся потом - Адольф Кургузов! А мальчишка хороший был, он под Яссами погиб...
Жеглов постучал согнутым пальцем в мою спину, как в дверь:
- Можно? Сейчас поезд подадут, так ты очнись, пожалуйста, места надо будет занимать...
К платформе медленно подъезжала переполненная электричка, тараня плоским своим лбом прозрачный плотный воздух. У открытых дверей толпились люди, пассажиры на перроне невольно отступили на шаг от края. И тогда Жеглов, плавно оторвавшись всем телом от настила, изогнулся в воздухе гибко и легко - и в следующий миг он уже стоял в тамбуре. Сходящие толкали его узлами и сумками, коробками и мешками, кричали на него и обзывали всячески, но он вворачивался в их плотное месиво, отругивался, смеялся и шутил, и еще не все вышли из вагона, когда он высунул голову из окна:
- Две лавки в нашем распоряжении. Поторапливайтесь...
Варя от души хохотала, я смотрел на него с завистью, Тараскин все воспринимал как должное, Пасюк качал головой: "От жук, ну и жук!" - а Шесть-на-девять уже рассказывал, как он семь суток вез на крыше пульмана стеклянный бочонок с медом.
Почти все сотрудники Управления влезли в один вагон, и сразу возник слитный шум от разговора множества знакомых между собой людей.
Жеглов уже заключил пари с Мамыкиным из второго отдела, что его бригада накопает картошки больше, чем они:
- Мы в работе лучше, мы и картошкой вас закидаем!
Шесть-на-девять, устроившийся в середине букета девочек из наружной службы, закончил рассказ про пульман и объяснял, что у него удар правой рукой - девяносто килограммов, а левой - девяносто пять и что чемпион страны по боксу Сегалович уклонился от встречи с ним. Девчонки-милиционерши уважительно щупали его бицепсы и от души заливались. Коренастая блондиночка Рамзина из дежурной части гладила его по сутулой спине и говорила:
- Гриша, женись на мне, я тебя никому в обиду не дам... А уж Льву Сегаловичу тем более...
Ребята из ОБХСС играли на перевернутом чемоданчике в домино, а Тараскин искоса взглянул на них и, наверное, из зависти, что ему не нашлось места, высокомерно сказал:
- Самая умная игра после перетягивания каната!
Пасюк забрался в угол и сразу же крепко заснул. Варя посмотрела на него и с жалостью сказала:
- Обида какая! Человек треть своей жизни проводит во сне! Представляете, как досадно проспать двадцать пять лет! Ужасно! Двадцать пять лет валяешься на боку и ничего с тобой интересного не происходит! Хорошо хоть, что сны снятся.