Белый Клык

   Это было больно - врачам даже не удалось сделать ему правильную анестезию: как только он терял сознание, Проявление делало все попытки хирургов заранее обреченными на провал. Они обкололи его местной, но состояния полной нечувствительности добиться не удалось - химия сильно била его по мозгам, мешая контролировать свою особенность.

   Незадолго до начала операции радостный хирург поделился с ним, что это вообще первый такой случай в истории.

   Вот только славы медицинского курьеза ему не хватало...

   Это было больно. Больнее, чем потерять руку, больнее, чем ампутация того скелета, что остался после атаки Адама: контакты вживлялись в кость, подключались напрямую к нервам. Не один раз. Не два. Десятки, сотни... каждый раз пуская по ним тестовый разряд.

   "Твоя рука будет другой. Но она не будет хуже", говорили они.

   Они солгали. Он не чувствовал ничего - ни прикосновения, ни движений, ни даже объема прикладываемой силы. Прямо сейчас даже взять в руку ничего не мог - все ломалось к чертям.

   Ему будто снова было пятнадцать, он словно вновь вернулся в те странные первые недели после того, как пришло Проявление, не в состоянии правильно отмерять силу. Тогда он справился за месяц. Сейчас должен был успеть за несколько дней - фестиваль Витал близился. Все произойдет там, все решится тогда.

   - И все-таки ты предатель, - наконец нарушил тишину Роман, тихо звеня наручниками, которыми его приковали к столу.

   Браун перевел взгляд на преступника, несколько секунд внимательно смотрел ему в глаза, а после, дождавшись, когда тот отведет взгляд, со вздохом ответил:

   - Смешно слышать обвинения в отсутствии чести от кого-то вроде тебя, рыжий.

   Мир рухнет в тот день, когда он позволит Торчвику увидеть, что его слова, несмотря на всю ложность, все-таки укололи его. Он пошел против учителя, которым восхищался и уважал годами, он пошел против Белого Клыка Вейл и не хотел думать, что, возможно, ему придется пойти и против всей организации в целом - если все там поддерживают безумие Адама. Он работал со своими врагами, с гребанным "Железным Генералом", от которого бегал еще год назад в Атласе, заключил союз с Охотниками...

   "Зато я наконец-то посмотрел Бикон" - невесело усмехнулся он про себя.

   В самой известной академии Охотников было... хорошо. Беспокойно, иногда разрушительно весело, но хорошо. Подростки тренировались, дрались друг с другом, шутили, смеялись и кадрили девчонок, что благосклонно принимали чужое восхищение...

   И это все приводило его в бешенство.

   Где-то там, за пределами самого безопасного места в Королевстве, его народ моет туалеты, работает на износ в шахтах, живет на гроши и впроголодь, с наглухо заколоченными дверями в лучшую жизнь, а они здесь смеются и заигрывают со всем, что привлечет их внимание.

   Он хорошо скрывал свои чувства - кажется, единственной, кто замечала тлеющие угольки, временами вспыхивающие в его глазах, была Блейк. Каждый раз, когда глухая бессмысленная злоба поднимала голову, она просто брала его за руку и начинала о чем-нибудь рассказывать: об очередной безумной истории из биконских будней вроде драки едой в столовой; сюжет недавно прочитанного романа; последние новости из Менаджери...

   Его всегда успокаивал ее голос.

   В конце она всегда говорила: "Они Охотники, Мор".

   Она была права, конечно. Всю человеческую историю лучшие воины, обладающие сильнейшей аурой или мощным Проявлением, отрывались от сердца и отдавались в Охотники, профессию, единственным предназначением которой было убийство Гримм. Долгие века до Мировой Войны и долгие годы после они держались в стороне от всех внутренних дрязг и споров. Даже во времена Войны за Права они не вмешались в открытую, разве что намекнули правительствам, чем все это обернется, если срочно не закончить войну прямо здесь и сейчас - и никто, кроме совсем уж сумасшедших идиотов, не обвинял их в этом.

   Это была просто его бессмысленная злоба, смешанная с завистью. Она не была справедливой, но он ничего не мог с собой поделать - можно было не позволять эмоциям влиять на суждения и поступки, но нельзя было прекратить чувствовать.

   - Я, может, и преступник, Прихвостень, - процедил Роман. - Но у меня есть свои правила. Я не предаю тех, кто платит.

   - В этом разница между нами, Торчвик. Я с Белым Клыком не потому, что они мне платят.

   - Ты - с Белым Клыком? - фыркнул рыжий. - Мы сидим в допросной атлаского флагмана. Я, который не предал своего нанимателя, арестован и прикован к столу, а ты - на свободе. Ты не с Белым Клыком, Прихвостень.

   - То, что делает Адам - не Белый Клык.

   - Это именно он, Прихвостень. А ты - просто слепой глупец, если не понял этого раньше. Даже твоя кошачья подружка сообразила быстрее.

   - Меня вырастил Белый Клык. Я знаю о нем столько, сколько ты не узнаешь никогда. И если я говорю, что действия Адама - это предательство самой сути нашего дела, то так оно и есть. ...И давай закончим с этим глупым вступлением. Ты знаешь, зачем я здесь.

   - Охотники отчаялись получить от меня хоть что-то и теперь хотят, чтобы со мной поговорил ты.

   - Почти. Ты знаешь, скольких из замешанных в Прорыве Гленн арестовали? Тебя одного, Роман. Все прочие были убиты на месте, без суда и следствия, в точности по закону о Гримм. Ты еще жив только потому, что Охотники посчитали, будто ты что-то знаешь. Может быть, тебе готовят участь быть казненным публично - после фестиваля, разумеется, не устраивать же кровавую расправу на празднике мира.

   - Я просто наемник, Прихвостень. Тебе никогда не раскрывали полный план - почему ты так уверен, что для меня сделали исключение? Я просто делал свою работу.

   - Я тоже так думал раньше, - кивнул Браун. - Но после Гленн... ты не настолько глуп, чтобы нарушить закон о Гримм, юридически приравняв себя к Тварям Темноты. Тебе, может быть, даже платят, но работаешь на Фолл ты не ради денег, а из страха. И сейчас ты отпираешься только потому, что боишься ее сильнее Охотников.