Страница 3 из 15
- Представляю, - Лефевр вышел из-за стола и приблизился к своей гостье. Сейчас, после горячей ванны, одетая в старое платье не по размеру, она казалась удивительно красивой. Влажные рыжие волосы были наскоро подхвачены умелыми руками служанки в высокую прическу, карие с прозеленью глаза смотрели на Лефевра с благодарностью и надеждой, даже уродливые пятна старых синяков на светлой коже не портили впечатления. Лефевр смущенно отвел взгляд – в конце концов, неприлично так таращиться на девушку – и произнес:
- Все позади, теперь вы в гостях у друга. Прошу к столу, полагаю, вы голодны.
Судя по всему, девушке действительно пришлось голодать: она опустошила свою тарелку в считанные минуты и робко попросила о добавке. Лефевр с удовольствием положил ей еще телятины и сказал:
- Вам сейчас нужно отъедаться. Давно вы в Сузе?
Девушка неопределенно пожала плечами. В глазах снова заблестели слезы.
- Я не знаю точно. Пять-шесть недель… Простите меня, в голове все путается…
Она шмыгнула носом и бессильно уронила руки на колени. Лефевр налил вина в высокий хрустальный бокал и протянул ей.
- Вот, выпейте. Вы ведь не помните вашего имени, так?
Девушка сделала глоток вина, поморщилась и кивнула. Лефевр придвинул свое кресло поближе и взял ее за руку. Девушка содрогнулась, словно прикосновение испугало ее, но руки не отняла.
- Мне как-то надо вас называть, - мягко произнес Лефевр. – Сегодня день поминовения святой Алиты, провозвестницы рождения Богоматери. Как вам имя Алита?
Девушка глубоко и прерывисто вздохнула и утвердительно качнула головой. Лефевр довольно улыбнулся.
- Хорошо, Алита. Меня зовут Огюст-Эжен Лефевр. Добро пожаловать в Сузу.
***
- Моя мать родилась в Советском Союзе. Вы ведь тоже оттуда?
Телятина давно была съедена, вино выпито, и дворецкий, разведя огонь в камине, отправился отдыхать, а Лефевр и Алита сидели в креслах, смотрели на языки пламени, лижущие дрова, и негромко разговаривали.
- Советского Союза больше нет, - сказала Алита, глядя на огонь. Страдание, которое, казалось, было намертво впечатано в ее лицо, медленно утекало прочь, и Лефевр был этому искренне рад. – Теперь есть Россия.
- А Ленинград? – с надеждой спросил Лефевр. – Ленинград есть?
Девушка кивнула.
- Есть. Я там была пару раз.
Заветная коробка разинула пасть на полу возле кресла. Протянув руку, Лефевр вытащил рисунок со всадником на вздыбленном коне и передал Алите. Та несколько минут рассматривала рисунок, а потом сказала:
- Это ваша мама нарисовала?
- Да, она, - Лефевр вспомнил, как мать сидела у окна в компании с листком бумаги и ящиком акварели, и на белой глади возникали дома, дворцы, удивительные животные. – Она была очень талантливой художницей. Вот, посмотрите. Это мой отец. А это Бригитта, моя сестра.
Алита с уважительной осторожностью приняла листки с портретами и несколько минут пристально рассматривала отца и сестру Лефевра. Мать сумела изобразить их с невероятной точностью, и отец получился не вечным угрюмым сухарем, а искренним и любящим человеком, а Бригитта на рисунке была почти красивой. Должно быть, кистью матери двигала любовь к мужу и дочери, и она нарисовала их настоящими, такими, какими их видела любящая душа…
- Очень красиво, - сказала Алита, возвращая листки. – А где они сейчас?
Лефевр вздохнул.
- Бригитта умерла шесть лет назад, - сказал он. Алита смотрела на него с неприкрытым сочувствием, и Лефевр продолжал: - Отец обожал ее, и смерть Бригитты его подкосила. В общем, я уже довольно давно живу один.
- Простите меня, Огюст-Эжен, - промолвила Алита. – Я не знала. Простите.
Весь ее облик сейчас выражал искреннее сострадание. Лефевр вдруг подумал, что на него никто и никогда не смотрел так, как эта девушка. Должно быть, все дело было в том, что они оба утратили все, что любили и чем дорожили.
- Ничего, - сказал Лефевр, отводя взгляд. Он снова поймал себя на том, что слишком пристально рассматривал свою гостью: такой пронизывающий интерес был абсолютно недопустим в благородном обществе. – Знаете, моя мать тоже не помнила своего настоящего имени. Всю жизнь до Сузы помнила, а имя нет. Должно быть, в этом ключ к вашему возвращению домой.
Алита вдруг поежилась и отодвинулась в дальний угол кресла, словно Лефевр умудрился сказать ей какую-то гадость. «Неужели она не хочет вернуться?» - с изумлением подумал он, и тут Алита тихо, но очень отчетливо промолвила:
- Видите ли, Огюст-Эжен, я не могу вернуться. Меня там убьют.
***
На протяжение всей своей семейной жизни Соня совершала главную ошибку всех женщин, которые живут с психопатами: она искренне верила, что если Никитос поймет, как сильно ее задевает его поведение, то он опомнится и станет тем хорошим парнем, которого Соня безоглядно полюбила еще в институте. Она считала, что если сумеет лучше объяснить, что именно не так, то Никитос больше не будет гневаться и злиться на пустом месте, все осознает, и их семейная жизнь снова будет тихой, мирной и спокойной. Но чем больше Соня делилась с мужем своими мыслями и планами, тем сильнее Никитос принимался критиковать и осуждать. Чем больше Соня говорила о своих надеждах и страхах, рассчитывая на понимание и близость, тем холоднее и отстраненнее становился муж. Их жизнь была настолько закрученным парадоксом, что Соня иногда начинала сомневаться в своей нормальности.
Но в один прекрасный день все вроде бы наладилось. Никитос перестал цепляться к Соне по мелочам, прекратил язвительно подмечать ее недостатки и больше не играл в молчанку, заставляя супругу мучительно перебирать реальные и выдуманные беды, чтобы она догадалась, в чем провинилась на этот раз. Соня ликовала. Она порхала по дому, готовила любимые блюда Никитоса, а он ел без всякой критики и заявлений, что мама готовит лучше, и даже секс, который давным-давно превратился из науки страсти нежной в супружеский долг, стал приносить ей удовольствие. Это были какие-то очень светлые и очень легкие дни; потом, сидя в клетке человеческого цирка, Соня вспоминала их и думала, что Никитос все прекрасно продумал, распланировал и реализовал.