Страница 26 из 89
Заперев двери, она села за письмо, и горячие слезы благодарности и раскаяния падали на пергамент. Наконец, письмо было окончено. Она старательно запечатала его и вручила самому верному рабу, чтобы он немедленно отвез его на юг Италии, в тот монастырь, где поселился Кассиодор, и передал в его собственные руки.
Медленно тянулся день. Она не выходила из своей комнаты, чтобы не возбудить подозрения своих сторожей. Наконец, солнце зашло. Амаласунта отослала рабынь и, захватив только очень немногие драгоценности и документы, вышла из комнаты и направилась через целый ряд пустых зал к выходу в сад. Она страшилась шпионов, часто озиралась, но никто не следил за ней. Так, никем не замеченная, вышла она из дворца в сад. Здесь также никого не было видно, и она быстро пошла по дороге к храму.
Она вся дрожала, холодный осенний ветер срывал с нее покрывало и плащ. На минуту она остановилась и бросила робкий взгляд на огромное, мрачное здание дворца, в котором она так гордо властвовала и откуда теперь так боязливо, так одиноко бежала, точно преступница. Она подумала о сыне, прах которого покоился в подземелье этого дворца, вспоминала о дочери, которую сама удалила от себя. На минуту казалось, что боль осилит эту одинокую женщину: ноги ее подкашивались, и она с трудом могла устоять на широких мраморных плитах террасы.
– Но мой народ, – сказала она сама себе, – ради него я должна идти.
Быстро пошла она вперед и вскоре была у храма. Тут она зорко осмотрелась – никаких носилок нигде не было, кругом стояла тишина. Но вот невдалеке заржала лошадь. Она обернулась – быстро подошел к ней какой-то человек. Это был Долиос. Боязливо оглядываясь, он молча сделал ей знак следовать за ним. Она пошла и увидела за углом хорошо ей знакомый дорожный экипаж Кассиодора.
– Скорее, княгиня, – прошептал Долиос, помогая ей взобраться в экипаж. – Носилки двигались бы слишком медленно. Скорее садись и молчи, чтобы никто не заметил нас.
Амаласунта оглянулась и села. Тут из-за кустов вышли еще два вооруженных человека. Один сел в экипаж против нее, а другой вскочил на оседланную лошадь, привязанную у забора. Оба были доверенные рабы Кассиодора, Амаласунта узнала их. Долиос опустил окна экипажа, затем вскочил на другую оседланную лошадь и, обнажив меч, крикнул: «Вперед!»
С облегчением вздохнула Амаласунта, выбравшись из Равенны. Она чувствовала себя свободной, в безопасности, сердце ее было переполнено благодарностью. Она начала уже мечтать о примирении: вот народ ее, благодаря ее предостережению, спасен от Византии – она уже слышит воодушевленные крики храброго войска, возвещающие об уничтожении врага, ей же приносят прощение. В подобных мечтах проходили дни и ночи. Лошади сменялись три или четыре раза в сутки, так что миля за милей мелькали почти незаметно. Долиос неусыпно охранял ее: когда экипаж останавливался, он все время стоял подле дверцы с обнаженным мечом. Эта необычайная быстрота и бдительность внушили княгине опасение, от которого она некоторое время не могла освободиться: ей казалось, что их преследуют. Два раза, когда они останавливались, ей чудилось, что она слышит позади себя стук колес и топот лошадей, один раз она слегка открыла окно и увидела, что за ними мчится другая повозка, также сопровождаемая вооруженными всадниками. Она сказала об этом Долиосу. Тот мгновенно поскакал назад, но через несколько времени возвратился и успокоил ее, что позади нет никого. После этого она больше не замечала ничего подозрительного и решила, что враги, если и начали было преследовать ее, то отстали.
Но один случай, незначительный сам по себе, вскоре омрачил ее светлое настроение. Пыла ночь. Пустынная равнина тянулась, насколько хватал глаз, только высокий камыш и другие травы поднимались из сырой почвы. По обе стороны возвышенной римской дороги стояло много надгробных плит, большей частью уже развалившихся. Вдруг повозка резко остановилась, и в открытой дверце ее показался Долиос.
– Что случилось? – с испугом спросила Амаласунта. – Мы в руках врагов?
– Нет, – ответил раб. – Сломалось колесо. Ты должна выйти и подождать, пока его починят.
В это мгновение сильный порыв ветра затушил его факел, и крупные капли дождя проникли в экипаж.
– Выйти? Здесь? Но куда же? Нигде не видно ни дома, ни дерева, которое защитило бы от дождя и бури. Я останусь внутри.
– Нельзя. Колесо надо снять. Вот возвышается памятник, под ним можно укрыться от дождя.
Со страхом вышла Амаласунта из повозки и с помощью Долиоса поднялась на ступени высокого склепа. Как только она села, Долиос тотчас исчез в темноте. Ей стало страшно, она звала его, он не вернулся. Со стороны дороги раздавался стук – чинили колесо. Так сидела дочь великого Теодориха, одинокая беглянка, на дороге в ужасную ночь. Ветер срывал с нее плащ и покрывало, холодный дождь насквозь промочил ее, кругом царила непроглядная тьма. Изредка только луна прорывалась сквозь бегущие облака, и серебристый свет на мгновение освещал пустынные окрестности. В одно из таких мгновений Амаласунта подняла голову вверх – и волосы поднялись на голове ее от ужаса: на самой верхней ступени, как раз над ней, сидела какая-то фигура. Это не была ее тень: фигура была меньше ее и в белой одежде, голова была опущена на руки, и Амаласунте показалось, что она слышит, как та, глядя на нее в упор, шепчет: «Не теперь еще. Нет, еще не теперь».
Амаласунта начала медленно подниматься – и фигура выпрямилась, причем раздался звон металла о камень.
– Долиос! – в ужасе закричала Амаласунта. – Света! На помощь! Света!
И бросилась бежать вниз. Но ноги ее дрожали от страха, и она упала, ударившись щекой об острый камень. Из раны полилась кровь. Между тем явился Долиос с факелом. Он молча поднял окровавленную княгиню, но не спросил ее ни о чем. Амаласунта выхватила факел из его рук.
– Я должна видеть, кто там? – и она решительно обошла вокруг памятника.
Нигде никого не было. Но при свете факела она с удивлением заметила, что памятник этот не был старый, развалившийся, подобно всем остальным, а совершенно еще новый, какая-то надпись крупными черными буквами выделялась на белом мраморе его. Амаласунта невольно поднесла факел ближе к надписи и прочла: «Вечная память трем Бантам: Тулуну, Иббе и Пицте. Вечное проклятие их убийце».
С криком бросилась Амаласунта назад. Долиос помог ей сесть в экипаж, и несколько часов она была почти без сознания. С этого времени радость, которую она испытывала в начале путешествия, заменилась смутной тревогой; и чем ближе они подъезжали к острову, тем сильнее тревожило ее дурное предчувствие.
Они подъехали, наконец, к берегу. Взмыленные лошади остановились. Она опустила окна и оглянулась. Время было самое неприятное: чуть светало. Они были на берегу озера, но его невозможно было рассмотреть: густой серый туман, непроницаемый, как будущее, скрывал от глаз все – ни дома, ни даже острова не было видно.
Справа стояло несколько низеньких рыбачьих хижин. Кругом рос густой, высокий камыш. Со стоном склонял он свою голову под напором утреннего ветра и, казалось, предостерегал княгиню, указывая, уводя ее прочь от озера. Долиос вошел в одну из хижин. Потом возвратился, помог княгине выйти из кареты и молча повел к камышам. У берега колыхалась маленькая лодка, у руля ее стоял закутанный в темный плащ старик, длинные седые волосы его падали на лицо. Казалось, он спал: глаза его были закрыты и не открылись даже тогда, когда Амаласунта вошла в лодку. Долиос взял в руки весло, старик, все с закрытыми глазами, взял руль.
– Долиос, – с беспокойством заметила Амаласунта, – очень темно, сможет ли старик управлять в таком тумане?
– Свет ничем не помог бы ему, королева: он слеп.
– Слеп! Так повороти назад. Я выйду на берег! – в испуге сказала Амаласунта.
– Я езжу здесь уже двадцать лет, – ответил старик. – Ни один зрячий не знает дороги лучше меня.
– Так ты слепорожденный?
– Нет, Теодорих Амалунг велел ослепить меня. Меня обвинили в том, что герцог Аларих Балт, брат Тулуна, подкупил меня убить короля. Я был слугой Балта, герцога Алариха, но я был невиновен, так же, как и мой господин, изгнанный герцог Аларих. Проклятие Амалунгам! – вскричал он с яростью.