Страница 89 из 320
Яр, преданно поддерживающий меня до самого конца сессии, снова уехал отдыхать за границу со своим тайным возлюбленным, наврав дома что-то про очередной "Артек". Это вызвало новую волну ироничных замечаний с моей стороны, и его легкое, но несерьезно-насмешливое беспокойство из-за того, чтобы случайно не попалась на глаза родителям где-нибудь на рынке или в метро.
- Вот будет смехота, Лекс, если вы встретитесь! Я же сказал, что мы вместе едем раскапывать исторические ценности на месте некогда потерянной библиотеки! Которая возле Артека, разумеется. Захоронение свитков мудрости древних греков! Не смейся, между прочим, они реально в Причерноморье жили!
В конце концов, мы решили традиционно подстраховать ситуацию с помощью моего нового визита к ним домой, после возвращения Ярослава из своих путешествий.
- Заодно и фотки посмотришь. И еды домашней поешь! У меня маман хозяйка не то чтобы очень хорошая. Но ради моей девушки… - Яр многозначительно округлил глаза. - Она уж постарается, поверь мне!
И даже Вадим Робертович, мой учитель-мучитель, в эти самые дни замечательно отдыхал где-то под южным небом. К собственному удивлению, очень скоро я начала понимать, что мне не хватает его раскатистого голоса и подстегивающих замечаний-колкостей. Теперь тормошить, дергать и удерживать меня в постоянном напряжении было некому и, сбросив с плеч груз забот вечного студента-должника, я заскучала.
Дни, проносившиеся совсем недавно со скоростью света, теперь тянулись, словно в замедленной съемке, и картина перед глазами всегда была одна и та же - открытое окно, развевающаяся от легкого ветерка занавеска и часы на стене, которые будто остановились. Блаженное умиротворение стало тяготить меня, а тишина вокруг напоминала жутковатое безмолвие склепа.
Я была одна, совсем одна, оставленная всеми, разменянная на веселую монету удовольствий, задвинутая до тех времен, когда самое интересное и радостное будет прожито где-то там, далеко, без меня. А я смогу насладиться лишь остатками праздника - воспоминаниями друзей о летних приключениях, их рассказами и фотографиями, на которых меня нет. Потому что в этом периоде их счастливой жизни места мне еще не нашлось. Ведь мы сошлись слишком недавно, слишком быстро, не успев стать друг для друга незаменимыми.
Очень скоро эта одурманивающая тоска и ощущение собственной ненужности обернулись возвращением старой, ноющей боли, имя которой было одним и тем же.
Марк.
Якобы чужой, потерянный навсегда человек, для которого я когда-то была всем.
Нет, я не надеялась больше ни на что. Я приняла истину о раздельности наших миров, но это имя по-прежнему очень болело мне. Где-то там, в самой глубине, в темном и неизведанном уголке сердца, куда не проникает свет решений, принятых разумом.
Оно ныло, как старая рана. Оно опять мучило меня.
Его камень вновь перекочевал ко мне под подушку - мне так хотелось ощущать пальцами хоть что-нибудь, связанное с прошлым. Я понимала бесполезность этих глупых воспоминаний и, тем не менее, не могла в одиночку избавиться от них. Кураж последних месяцев и его болеутолящее действие закончились. Нужно было срочно искать новую анестезию, но я не знала где и как.
В конце концов, понимая, что опять соскальзываю в черную трясину отупения, из которого недавно выбралась и которое теперь пугало меня сильнее, чем самый страшный кошмар, я попробовала взять себя в руки. Не я ли совсем недавно чувствовала себя победителем, способным покорить любую вершину? Нет, я больше не собираюсь сдаваться так быстро, я буду бороться! За себя, за свое настоящее, которое мне действительно нравилось. Я больше не дам отравляющей пустоте вновь поселиться у меня внутри.
Спасаться от повторного возвращения заклятого врага - выжигающей изнутри черноты, я решила самым любимым способом - с помощью ручки и листа бумаги. Писать - вот все, что мне сейчас требовалось, это было мое самое верное лекарство от всех бед, ответ сразу на все вопросы.
И все было бы замечательно, если бы не новая западня, в которую я до этого никогда не попадала.
Коварная пустота оказалась еще более опасной – и не найдя пути назад в мое сердце, решила зайти с тыла. Теперь она перекочевала на лист бумаги, залила его собой, заблокировала и сделала неприступным. Сидя ночи напролет и глядя перед собой пустыми глазами, я понимала, что не могу написать ни строчки. Просто не могу. Я словно забыла, как это делается.
Это была катастрофа. Я ощущала себя мышью, попавшейся на приманку и не заметившей, как сработала пружина, и вот - ловушка захлопнулась.
Сломать эту внезапную преграду, ставшую между мной и издевательски белым листом, не помогало ничего, даже возмутительная красота вокруг, которая всегда так вдохновляла на плодотворную работу. Моими были опьяняющие волшебством изумительные летние ночи, полные звезд и лунного света. Моими были прекраснейшие рассветы, когда в воздухе вместе с пением птиц разливалось предчувствие скорого чуда. Моими были ленивые жаркие полдни, когда так приятно было пить воду со льдом, и лежа на кровати, подставлять лицо случайному дуновению ветерка. Мир кружил вокруг, заигрывая и вдохновляя. Но все его старания были напрасными – я по-прежнему не могла написать ни слова.
Состояние было не просто пугающим, а неправильным, невозможным. Ведь я никогда не задумывалась над тем, как пишу, как это происходит. Я просто брала ручку или карандаш - и все, дальше процесс шел сам по себе. Писать, как и дышать для меня всегда было легко и естественно. Теперь же внутри будто что-то защелкнулось, и я часами сидела, глядя на белый лист, а белый лист глядел на меня и издевательски насмехался.
Иногда, чтобы хоть как-то разбить это липкое бездействие, я брала список тем, заданных к осени Вадимом Робертовичем и пробегала их глазами, но все без толку. Неживой набор букв на бумаге не рождал внутри никакого импульса, никакой идеи, даже первого слова, с которого можно было начать какое-никакое, хоть кривое и плохонькое, но, все же, предложение.