Страница 109 из 320
- Да потому что ты шовинист! Вот почему! И ненавидишь чувства и... и женщин! - совершенно не ощущая страха и того, что я, недавно призывавшая быть осторожнее, сама перешла все границы уважительного общения со своим наставником. Благо, в такой поздний час на кафедре никого уже не было, но что-то подсказывало мне, что даже наличие рядом представителей педколлектива не остановило бы меня, до такой степени я была зла.
К моему вящему удивлению, такое агрессивное заявление Вадима Робертовича совершенно не обидело, а наоборот вызвало очередной приступ громкого смеха.
- Что-то ты совсем из меня душегуба-обормота сделала! - заявил учитель, в упор глядя на меня веселыми глазами. - А женщин-то я за что ненавижу? Наоборот, я их очень даже... - на несколько секунд он задумался, - ценю! И признаю за ними все права, пока они не начинают громко ныть или нести чушь, вот как ты сейчас. Да только не надо, Алексия, перебрасывать на меня своих тараканов! Не моя вина, что ты плагиатишь всю любовную классику - а я, между прочим, тебя предупреждал! Теперь пиши, раз взялась! А я посмотрю, надолго ли тебя хватит, и как скоро самой станет тошно от этих соплей в сахаре! А для торжества банальности, чтоб совсем штамп на штампе был, я предлагаю ввести в сюжет какого-нибудь наглого и харизматичного хама, и поставить героиню перед трудным выбором: что сильнее - старая любовь, или новообретенное свежее и совсем другое чувство! Создать такой банальный, очень предсказуемый любовный треугольник - и здравствуй слава писательницы слезливых романчиков! Все девочки обрыдаются во время чтения, а твои следующие книжечки будут выпускаться только под розовой обложечкой! Эй, ты что делаешь!?
В тот момент меня, наконец, прорвало. Не в силах больше выдерживать откровенных надругательств, я схватила первый попавшийся предмет на столе, разделявшем меня и моего непримиримого мучителя, и запустила ему в голову. Меня не смущало, что Вадим Робертович выше, сильнее, и что первым попавшимся предметом оказался тяжелый степлер, и только моя природная неуклюжесть спасла учителя от шишки на голове, а может и травмы посерьезнее. Соблазн, наконец, рассчитаться с ним за все издевательства был слишком велик и перекрыл все нормы морали и установки приличного поведения.
Вслед за степлером в полет отравился пенал с карандашами, и даже стопка бумаг неясного характера, которые могли вполне оказаться важными документами-отчетами-ведомостями, да только мне было уже все рано.
- Ну, ну, маленькая бешеная птичка, уймись! Уймись же! - отмахиваясь от града предметов, летящих в его сторону, и не прекращая смеяться, пытался воззвать к моему разуму Вадим Робертович. - Да успокойся ты! - уже серьезно разозлившись из-за удара по плечу увесистой точилкой, рявкнул он, быстро надвигаясь на меня и пресекая дальнейшие воинственные попытки уже знакомой обездвиживающей хваткой. - Ану цыц! Разошлась тут! Я, Алексия, вот прямо сейчас не отправляю тебя через окно полетать да проветриться только потому, что не всю надежду во мне ты убила своей писаниной, не всю. Вот такой я, понимаешь, неисправимый оптимист. А вдруг, думаю, случится чудо, и ты одумаешься да возьмешься за что-то более стоящее! Поэтому давай-ка ты прекратишь бунтовать. Все, хватит. Это максимум из того, что я могу стерпеть без вреда для тебя же. Иди-ка лучше домой, проспись, успокойся, и думай, думай. Время у нас, повторяю, пока есть. Но долго тянуть резину мы с тобой не имеем права. Будь на чеку – все время, каждую минуту! Смотри вокруг, прислушивайся, запоминай. Тема найдется и зацепит тебя сама, можешь не сомневаться. Только не вздумай мне ее прощелкать, увлекшись какими-то очередными страдалищами!
...Сидя очередной бессонной ночью за столом у окна, я ощущала сильнейшее дежавю. Точно так же полгода назад я в приступе отчаяния лила слезы, комкала бумагу и никак не могла понять - что же ему нужно, этому Вадиму Робертовичу? Только тогда мое задание было намного проще – курсовая работа, а сейчас на кону стоит не что-нибудь, а книга. Самая первая. Моя. Которая может так никогда и не родиться, если он не прекратит сурово отбраковывать любые зачатки моих идей. О чем еще писать, кроме любви, я не знала. Ну не об идеальном же обществе в параллельной реальности, в конце концов.
Поэтому, не придумав ни одной новой идеи, я вынуждена была последовать совету учителя и ждать - пока что безрезультатно. Это странное состояние не имело ничего общего с блаженным спокойствием, даже несмотря на то, что Вадим Робертович временно решил не терзать меня новыми заданиями и дал небольшой отпуск на период зачетной недели и экзаменов. Но, все же, я понимала, что долго так продолжаться не может и, когда закончится сессия, он потребует отчитаться о том, что же я там надумала. Подобные мысли приводили меня в отчаяние. Время шло, в голове было по-прежнему пусто, и убеждение в том, что я никогда не сумею написать ничего стоящего, крепло с каждым днем.
Я не писатель. Нет во мне этого ровно горящего пламени, которое не дает жить и толкает на создание больших и настоящих историй.
Я - хлопушка, фейерверк, короткая и яркая вспышка - и это все, на что меня хватает. Только на небольшие кусочки текста наподобие школьных сочинений или наивно-подростковых рассказов, которые были достаточно миленькими, легко и быстро читались и еще быстрее забывались. Осознавать это было тяжело, но еще тяжелее - понимать, что скоро придется признаться в подобном открытии человеку, слепо верившему в меня. Честно сказать, что не смогу оправдать его надежд.