Страница 118 из 129
Я проснулась, чувствуя себя немного отдохнувшей и чуточку посвежевшей, не смотря на столь гнетущий осадок после дурацкого сна. В доме стояла тишина и темнота. Окна были заколочены досками, что сразу возводило его в ранг декораций для дешевых ужастиков из категории «Группа подростков решила отдохнуть на природе…» или «Машина заглохла на обочине…». Я потянулась и свесила ноги. Ноги почему-то были грязные, словно калоши у работницы свинофермы. Я вздрогнула от неожиданности, когда почувствовала, что босая нога окунулась в холодную воду. Свесившись с кровати, я увидела тазики, кастрюльки и прочую кухонную утварь, до краев наполненную…. Господи, хоть бы это была вода! Я не помню, чтобы столько пила на ночь…
Годвин и экс – правитель мирно спали прямо на полу в очерченном меловом круге. Помнится, точно такой же круг рисовал Хома Брут, чтобы спастись от панночки. Я подошла к кругу, уткнувшись в невидимую стену. Пройдя вдоль невидимой стены, я поняла, что это какая-то магическая защита. Обойдя ее со всех сторон, я разочарованно вздохнула. «Тук-тук! Я в домике!» - сказала совесть, недоумевая, что сподвигло моих соратников оградиться от меня. «Шишки-пышки! Я на передышке!» - ответила я, вспоминая детскую игру в ладки. «Приведите Вия!» - заорала совесть замогильным голосом, вращая глазами.
И тут экс-правитель открыл глаза. Испуганно дернув чародея за рукав, он заорал:
- Изыйди! Изыйди! – заорал наш третий сопартиец, разве что, не осеняя себя крестным знамением.
- Тише! Она уже не спит! - ответил Годвин, убирая защиту.
- Это что еще за новости? – возмутилась я, негодуя от того, что мои сопартийцы решили отгородиться от меня. Годвин встал и приобнял меня, а потом усадил на кровать, чтобы поведать грустную историю. Как только они уснули, чья-то холодная рука сжала горло нашего хвостатого друга. Он перепугался не на шутку, но потом понял, что это всего лишь я. Оказывается, когда все улеглись спать, я решила встать. Твердым шагом я направилась в сторону спящего экс-правителя, схватила его внезапно за горло, и стала требовать, чтобы он отдал мне свою душу. Все списали на усталость и уложили меня в кровать. Через полчаса я снова встала и с примерно с тем же требованием направилась к уснувшему Годвину. Я поспала несколько дней, периодически вставая и требуя души у тех, до кого могла дотянуться. Иногда я становилась в центре комнаты с закрытыми глазами и начинала предвыборную агитацию. Самое интересное, что агитация всегда начиналась со слов: «Говно должно быть с кулаками! Говно суровым быть должно! Чтобы летела шерсть клоками у тех, кто вляпался в говно!». Иногда я подкрадывалась к спящим и орала: «Вы все говно! Говно должно говорить громко!». Однажды я открыла дверь и вышла в лес. Через двадцать минут меня сумели найти. Прямо на полянке, с зажжённым пальцем стояла я, агитируя деревья проголосовать за меня под угрозой тотального геноцида. Когда у кого-то из деревьев возникали вопросы по программе партии, я начинала расписывать им принципы работы деревообрабатывающего станка в подробностях, смакуя детали. Одно из деревьев заплакало. Нервишки не выдержали, и тогда я, мурлыча: «Я в сосновом бору, пил березовый сок…» потребовала, чтобы мне принесли нож и бутылку, мол, сейчас отведаем березового сока с мякотью… Меня уложили спать. В следующий раз я умудрилась вылезти в окно. Я гуляла по лесу и пела. Именно благодаря моему пению, меня и смогли обнаружить. «Я спросил у Ясеня, как спасти любимого? Ясень не ответил мне, качая головой. Я спросил у Тополя….» Пока я не перебрала все известные мне породы деревьев, включая баобаб, задавая им один и тот же вопрос, успокоить меня не удавалось. В итоге я умудрилась поругаться с деревом, которое нарекла Тополем, из-за того, что он молчал как партизан, вместо того, чтобы дать дельный совет в сложной жизненной ситуации.
- Какой сегодня день? – спросила я, вспоминая, были ли у меня до этого приступы лунатизма.
- День выборов, - мрачно сказал Годвин, - Голосование начнется через два часа.
Спящая красавица по сравнению со мной страдала бессонницей.
- Через два часа мы должны быть там, где проходили дебаты! – отозвался Годвин, - Кушать хочешь?
- Хочу! – радостно ответила я, потирая руки.
- Остались черствые пирожки с лягушачьей икрой и полбанки маринованных поганок! – ответил чародей, показывая на стол.
- Ой! Я и забыла, что я на диете! - спохватилась я, понимая, что ни то, ни другое в меня не полезет.
- Странно, а когда у тебя был приступ лунатизма, ты с криком: «Мммм! Грибочки!», съела одну банку, закусывая пирожком, - заметил Годвин, улыбаясь и причмокивая, словно повар, расхваливающий свое блюдо.
- Вот зачем ты мне это сказал только что? – возмутилась я, чувствуя, как желудок начинает вяло оправдываться, мол, на безрыбье и уха из рыбы фугу пойдет, как дети в школу. Не говоря уже о маринованных поганках…
Через два часа мы уже были в амфитеатре. Я стояла за трибуной, заметно нервничая. Годвин решил не бросать меня в столь ответственный момент, поэтому держал меня за руку. Наш третий номер спрятался за наши спины, в надежде, что Вадим его не узнает. Бабушкин внучок тоже нервничал, но судя по запаху перегара, он боролся с нервами, поливая спиртосодержащим бальзамом израненную душу. Спиртосодержащий бальзам он отхлебывал из фляги, довольно крякая и занюхивая рукавом. Счет 0:0 через пару минут после начала голосования превратился в счет 90:0 в пользу Вадима, который стоял и довольно смотрел на результаты своей предвыборной гонки. Внутри меня что-то оборвалось, ноги подкосились, я почувствовала головокружение, отнюдь не от успеха, когда на табло со стороны Вадима появилась четырехзначная сумма, а мой результат все еще оставался двузначным.