Ледяное сердце

Больно. Чертовски больно от собственного бессилия. Я стала слишком часто плакать, слишком часто украдкой ото всех есть шоколад и в тридцатиградусный мороз есть мороженое. Продавцы, кутаясь в тёплые свитера, теперь смотрят на меня как на умственно отсталую. Но что я могу сделать, если это единственный антидепрессант для меня? Что мне сделать, если я чертовки люблю человека, который никогда не посмотрит на меня? Слишком больно это осознавать. Но ещё больнее осознавать, что ты сама в этом и виновна. Немного меньше гордости и всё было бы иначе. Немного больше чувств, и я бы не рыдала, сидя в запертой комнате. Я вспомнила, а он, похоже, всё забыл. Вот так и живём. Любовь в одну сторону – это болезнь, но кого это вообще волнует? Ведь невозможно заблокировать эмоции, которые не поддаются контролю и бунтуют. А может и возможно, а я просто дура, которая не может этого сделать? 

Я просто устала глотать солёные слёзы по ночам. Может, я просто устала чувствовать боль или стала слишком бесчувственной, поэтому чувствую только её? Хотя это какая-то глупость по факту, но сейчас это кажется разумным.

3:15 ночи, а я вновь глотаю солёные слезы и роняю их на клавиатуру ноутбука. У меня в голове возникает только один вопрос: «Для чего я это делаю?». Для чего смотрю старые снимки с Волковым, для чего слушаю древнейшую музыку, которая связана только с ним? Самое странное, что я знаю ответ на этот вопрос. 

Он сломал меня. Опять. Единственный человек, который смог пробиться сквозь моё «Ледяное сердце». Причём дважды. Первый раз в детстве, когда уехал и оставил свой прощальный «подарок», а второй – сейчас, когда каждую секунду, каждое долбанное мгновение заполнено только им. 

От ненависти до любви один шаг. Это я уже проверила, а вот от любви до ненависти сколько шагов? Сколько мне нужно ещё преодолеть, чтобы вновь возненавидеть его? Один, два, сто или невозможно ненавидеть, когда любишь? Хотя, это, наверное, самая сильная любовь, когда ты живешь человек, не представляешь жизни без него, но при этом готов придушить его при каждом удачном случае. Я поняла одно: любовь – это далеко не «бабочки в животе», это не радость и окрылённые чувства. Любовь – это тогда, когда ты кричишь на человека, называешь его последними словами, посылаешь, зовёшь его по фамилии, когда человек тебя может ужасно бесить, когда проклинаешь и говоришь, что терпеть не можешь, когда порой хочется огреть его чем-нибудь по голове. Это и есть неподдельная любовь, а не ваши «ути-пути, зая, солнце», ведь под каждым вашим словом искренние эмоции, а не подделка, ведь под некоторыми «пошёл ты, или ненавижу тебя» скрывается истинная и самая сильная любовь. 

А вот и «свежие» фотографии. Чтобы вывести меня хоть как-то из депрессии сразу после больницы, Антон не придумал ничего лучше, чем завалиться ко мне в комнату с Андреем, включить фронтальную камеру и начать фоткать всё, что попадалось в поле её зрения. А так как возразить я им не могу, то они наглым образом пользуются этой ситуацией. Мой братец сделал снимком пятьдесят, если не больше, из которых большую часть я просто удалила. Ибо они были либо размазаны, либо настолько ужасны, что просто меня пугали. Есть несколько вполне адекватных и весёлых. В основном на каждом снимке я закрыла себе лицо, а Волков корчил рожи, Тоха же просто ржал. Но есть одна фотография, которую следовало бы удалить ко всем чертям и не вспоминать, как страшный сон. Но каждый раз, начиная пересматривать все фотографии, я останавливаюсь именно на ней. Под конец этой «фотосессии» мне просто надоело толкать Волкова с кровати, поэтому я просто надела наушники и углубилась в чтение какой-то книги. И именно в этот момент это чудо-юдо решило закинуть свою ручонку мне на плечо и резко поцеловать куда-то в район виска. В конечном итоге от неожиданного удара с моей стороны, он упал на пол, а я в считанные секунды оказалась возле открытой двери и показывала им обоим на выход. Последнее, что я услышала, было ворчание Волкова что-то вроде: «Буду мстить». 

После просмотра фотографий в первый раз я даже не обратила на неё внимания, а вот при втором разе я на ней задержалась. Если я думала, что она совершенно не получилась, то я глубоко ошибалась, ведь даже при том условии, что я резко подняла голову, начала бить Волкова рукой в то место, куда дотягивалась. Антон опередил все эти действия и запечатлел момент, когда я всё ещё смотрела в книгу, а губы Андрея находились возле моего виска. Было, похоже, что мы встречаемся и у нас всё отлично и только от этой мысли у меня на глаза наворачивались слёзы. Сколько раз я выделяла папку со всеми этими фотографиями, а на экране выводилась надпись: «Вы действительно хотите безвозвратно удалить эту папку со всем содержимым?». Вот и сейчас на экране этот вопрос. Хочу? Да, очень сильно, удалить всё ко всем чертям. Но как удалить из памяти все эти моменты? Как вновь собрать несуществующее сердце в единое целое? В очередной раз захлопываю ноутбук, но на этот раз с моей помощью он с грохотом падает на пол. Плевать, если разбился, плевать, что бабушка меня убьет за него, просто на всё плевать. Всё надоело. Всё бесит. А завтра ещё и этот чёртов итоговый концерт, а через несколько дней чёртов Новый год. Не хочу. Ничего не хочу. Плевать, останусь дома, всё равно никто не заметит моего отсутствия. 

Опять проснусь завтра с опухшими глазами и пусть. Никто не увидит. Не думаю, что Антон с Андреем вообще вернутся домой ночевать. Наутро получат по голове, но это их мало волнует. Организм требовал сна, поэтому все мысли улетели из моей головы, и я смогла заснуть раньше четырех часов утра. Рекорд за последние месяцы. 

Сон – это хорошо, единственная вещь, которая посещает меня каждую ночь хотя бы на пару часов, но вот выспаться мне и сегодня не дали громкие крики Лилит:

– Серебрякова, ты совсем охренела, мать твою?! Время час дня, а ты спишь! Какого чёрта, а?! Сегодня концерт и ты на него пойдёшь, а если скажешь, что не хочешь, то получишь по своей тупой голове! Поднялась с кровати, быстро!

Вот никогда не понимала, как можно так громко орать, не повторяться так ещё и не охрипнуть. Мне бы вот так. Ну, а так как я слышала это сквозь сон, то просто натянула одеяла на голову и пробубнила:

– Я сплю. Отвали. Мне и тут хорошо.

– Хорошо? Отлично. Сейчас будет ещё лучше. Сама виновата. 

После я услышала, как открылась дверь в ванную, включилась вода и резко наступила тишина. Это пугало, но сонный мозг не хотел воспринимать информацию. Через минуты три, когда я вновь начала проваливаться в сон, с моей головы сорвали одеяло и вылили ледяную воду прямо на голову.

– А-а-а, Власова, твою на лево. Ты чего творишь?! Ты сволочь. Я тебя прям ненавижу, ей-богу. Убила бы, если бы дядя не был шишкой в ментуре.

Теперь моя очередь орать на эту идиотку с вазой в руках. Я уже давно стояла на ногах и гневно смотрела на свою подругу. 

– Высказалась? Сама виновата, у нас времени в обрез, а ты тут спишь! Быстро в душ, я тебе платье притащила новое. И без возражений. Ты у нас не разговариваешь и, если бы не эта волшебная комната, то, что ты начала говорить, узнали бы все, – она села на сухую часть кровати и подмигнула мне. 

Сволочь малолетняя, а не подруга. Разговаривать я начала через пару недель после того, как вновь начала играть на гитаре. Голос вернулся как-то сам. Дома никого не было, я играла на гитаре и по привычке начала напевать слова известной песни. Первое время это получалось машинально, что я даже не понимала этого. Всё бы так и продолжалось, если бы однажды Лилька не открыла дверь своим ключом, который ей дала бабушка, а то вдруг я с собой что-нибудь сделаю, и застала меня за моим любимым занятием. Сначала она что-то говорила, а я не понимала, что вообще происходит, а потом постепенно до моего сознания дошло, что голос вернулся, а я сижу и пою. Мы договорились, что это будет нашим маленьким секретом. И теперь этот маленький секрет мечтает вырваться наружу.

Стоя под струями воды, я поняла, что не хочу, чтобы Лилит «сводила» меня с Андреем. Мне вдруг захотелось попробовать сделать это самой. Сделать так, чтобы не я одна страдала, но и он хорошенько помучался. Я взяла свой любимый шампунь с апельсином, намылила волосы и смыла пену с головы. Не знаю почему, но у меня есть дурацкая привычка мыть голову несколько раз в промежутке в пять минут. И вот после второго мытья, я надела халат пока на голое тело и, опустив голову вперед, начала вытирать прилично отросшие волосы.

– Какого…? – договорить я не успела, так как резко выпрямилась и подлетела к зеркалу. 

– Какого чёрта?! – если бы не изоляция комнаты, то сбежались бы все в доме. 

– Ты чего орё… – и тут Лиля встала на месте и замолчала. Кажется, шок проявляется у каждого по-разному. Я кричу, а Лиля стоит и молчит с открытым ртом. 

А причиной нашего «шока» являются мои волосы, которые только полчаса назад были почти рыжего цвета стали практически белыми. Ну, как белыми. Местами, с вкраплениями рыжего цвета. Я схватила с полки бутылку с шампунем и прочитала на ней «замечательную» надпись: «А вот и месть пришла».

– Волков! Ты труп, скотина, – я уже хотела пойти и навешать ему по морде, но меня остановил громкий голос Лили.

– Стоять на месте! – Я посмотрела на неё, как на больную, ибо я хотела крови, много крови и именно Волкова. – Во-первых, ты голая, во-вторых, у нас мало времени, и в-третьих, надо придумать, что сделать с волосами твоими. Села на кровать, включила свои мозги и начала думать!

Я села на сухую часть кровати, и мой взгляд наткнулся на белую прядь, которая лежала на груди.

– Красить. И не в рыжий, не получится, только осветляться полностью. 

– Ладно, я тебя поняла. Через полчаса буду. Не думаю, что тебе пойдёт белый, но выхода нет. Высуши волосы, а я пошла Антона запрягать отвести меня в магазин. 

А я так и осталась сидеть на краю кровати, смотря в одну точку. Через минут шесть, когда первый шок прошёл, я подошла к шкафу, достала нижнее бельё и пока ещё домашнюю одежду. Переодевшись, достала фен из самых глубин тумбочки, ибо пользовалась я им последний раз чёрти когда. Досушила я волосы вовремя, так как только я выключила фен, дверь открылась и в комнату влетела Лилит, протягивая мне коробку с краской.

– А может, я лучше дома останусь? Может, это знак? – в надежде спросила я её.

– Да, знак, что ты дура. Быстро в ванную. Я в красках не разбираюсь. Эта сделана как пена, так что вперед и с песней. И так уже почти три часа, а начало, между прочим, в пять. Мне тебе ещё марафет наводит. Быстро!

Раскомандовалась, ё-моё. Но спустя час я уже сидела на стуле перед Лилит в простом бежевом платье с открытой спиной и теперь уже белыми волосами. Пока Лилька крутилась возле меня с тушью, подводкой и помадой, прошло ещё полчаса. 

– Так-с, подойди к зеркалу и не бойся. Не всё так плохо, поверь. Тебе даже идёт.

– Ты убеждаешь в этом меня или себя?

– Обеих. Я зря старалась, что ли? Посмотрись.

Я зашла в ванную, зажмурилась и только через минут пять открыла глаза и, если честно, я себя не узнала. Сейчас на меня смотрела симпатичная девушка, а не что-то похожее на мальчика. Спереди платье было достаточно простое, бежевого цвета, а вот спина была открытая. Я долго сопротивлялась. Хотя кого я обманываю, сдалась я уже через десять минут, ибо сражаться со злой Лилит то же самое, что подписать себе смертный приговор. А волосы? Лиля права, мне даже немного шёл белый цвет. 

Ладно, осталось сказать, чтобы она не предпринимала никаких действий по поводу Андрея. 

– Лиль, давай ты не будешь меня с Андреем сводить?

– Почему? 

– Я сама попробую. Если не получится, значит так тому и быть.

Лиля вздохнула, положила карандаш, которым подводила брови, повернулась ко мне лицом и сказала:

– Хорошо, я ничего делать не буду, но, если он тебя обидит в очередной раз, то я за себя не ручаюсь. Лысым останется или кастрированным. В общем, веселая жизнь будет у него. 

Я подлетела к ней и обняла, а после воскликнула:

– Ты гений, Лиль. Я тебя обожаю.

– Я это знаю, но почему?

– Узнаешь, – я хотела ещё что-то сказать, но не смогла, ибо в комнату вошёл Арсений с недовольным видом и начал ворчать. Из его ворчания я поняла, что такими темпами мы просто опоздаем. Но как только он увидел Лильку, замолчал и начал тупо улыбаться.

Лиля сегодня была очень красивая: на ней было её любимое чёрное платье, волосы были завиты, а на лице было минимум косметики. Чтобы не мешать их идиллии, тактично вышла и спустилась вниз. Я прекрасно понимала, что внизу сидят бабушка, дедушка и Маша, остальные уже уехали, ибо времени было уже много и мы действительно могли опоздать.

– Катя? Ух ты, ты очень класивая, – я повернула голову на звук голоса сестры, которая до сих пор никак не могла выговорить букву «р». Я бы поблагодарила её, но говорить мне нельзя. Я просто улыбнулась. 

– Катя?! – от такого крика я чуть не оглохла, я резко развернулась на звук бабушкиного голоса и посмотрела на неё, наверное, виноватым взглядом.

– Что с тобой? Это правда ты? – а это был уже дедушка, – милая, ты очень красивая. Даже не верится. И я даже ничего не скажу по поводу твоих волос.

Он подошёл и кротко обнял меня, я лишь кивнула и ждала монолога бабушки о покраске волос, но я ничего не услышала. Только спустя, мучительно тянувшихся, шестьдесят секунд я услышала бабушку:

– Дедушка прав. Не знаю, что у тебя опять случилось в голове, что ты решила стать блондинкой, но я ничего не скажу, – я улыбнулась и кивнула.

Когда Сеня и Лиля спустились из моей комнаты, мы пошли одеваться и обуваться. Этот процесс занял немного времени, а напоследок дедушка серьёзно-шутя сказал:

– Ты несовершеннолетний, в десятом классе, за рулём. Помни, кто у Кати дядя. Катюх, следи за братом. Если придёте утром, то все вместе. По отдельности не пущу.

Сеня испуганно кивнул и сглотнул, а я просто улыбнулась и кивнула. Не пустит. Ага, конечно. Скорее Артём будет сидеть дома, чем меня не пустят в дом.

– Твой дедушка меня пугает, – сказал Арсений, когда мы сидели в машине и ехали в школу. Я пожала плечами. 

– Опоздали. Хреново. Ну, и ладно. Зато я довольна проделанной работой, – я лишь покачала головой и поправила шапку на голове. 

Мне было проще. Мои волосы не стали «кудрявить», их наоборот выпрямили, поэтому я свободно надела шапку, чтобы скрыть белый цвет. Опоздали мы всего на десять минут и то, потому что нужно было снять пальто и переобуться. Я взяла с собой балетки, а Лиля чёрные туфли на невысоком каблуке. Лиля и Сеня ушли в зал, а я остановилась перед зеркалом, чтобы поправить наэлектризованные волосы. 

– Серебрякова? Ты, что ли? – от этого голоса по спине побежали мурашки. Я резко обернулась и встретилась со знакомым с детства добрым взглядом. Вит. Он здесь. Охринеть. 

– Ничего себе, вот это видок, – а это уже Захар с Макаром. Мы когда-то «играли» в одной группе. Они играли, а я выпендривалась. Я их не видела достаточно давно. 

– Тоха сказал, что ты не разговариваешь опять, – я пожала плечами, а он продолжил, – но всё помнишь. Не бойся, Волков не в курсе. Он индюк. 

Индюк? Так его ещё никто не называл. Я улыбнулась и неуверенно кивнула.

– Блондинка? Это Волков, да? У него всегда была какая-то дебильная месть. Я однажды помыл голову и стал зеленым. Да, было и такое. 

Пока мы шли в актовый зал, Вит рассказывал всякие истории. Кто бы знал, что можно так много и быстро говорить. Вот только просто войти в зал нам не удалось, так как Лариска решила устроить «конкурс». 

– А вот и наши счастливцы, – и тут весь гул в зале затих. Стало слишком тихо, а мне страшно. – Что же, а это ещё лучше. Бегом, на сцену.

«Бегом, на сцену» мы выполнили только с третьей попытки, ибо никто не понимал, что вообще происходит. 

– Так, Синицына опаздывает, а аппаратура нас подводит, значит, начнёте вы. Захар, на барабаны, Макар и Виталий за гитары, Катя, за микрофон.

«Что? Не хочу» – пронеслось у меня в голове, а сама голова начала качаться в разные стороны. 

– Это не обсуждается. Песню эту вы прекрасно знаете. Не репетировали? Вспоминайте и, ладно, разрешаю сфальшивить.

Я со страхом во взгляде посмотрела на Вита, он в таком же непонимании стоял и смотрел на меня. Что делать? В зале начали перешептываться и доставать телефоны. Будут снимать наш позор. Когда последний раз я вообще выступала на сцене? Никогда, до этого так и не дошло. О, Господи, за что ты так меня наказываешь? 

Вит начал играть, Захар с Макаром подхватили, а я опустила голову вниз и начала вспомнить слова песни. Первый раз в жизни я была рада тому, что у песни такой длинный проигрыш в начале. Как я ещё стою на ногах, если они дрожат, и я это чувствую? Всё произошло само собой, наверное, это как научиться кататься на велосипеде. Один раз и навсегда.