Энтузиаст

Павел вдруг замер, задумался на мгновение и, обернувшись ко мне, заговорил решительным голосом.

– Знаешь, ведь ещё до истории с Диди, до того, как полюбил её и до того, как меня поставили перед выбором – она или род, задолго до этого я совершил нечто, заранее лишившее меня прав и на любовь родственников и на любовь женщины.

И Павел рассказал мне, что он сделал.

Бумага, конечно, всё бы стерпела, но одного даже самого малейшего повода хватило бы никогда не писать, что именно он сотворил, никогда не произносить и никогда больше не слышать подобного. С одной стороны, я испытал глубочайшее отвращение к Павлу и его омерзительному «проступку», но с другой…

С другой стороны, совершенно безотчётно, я поселил в душе и глубокое уважение к этому человеку. Потому что он жил со своим грехом. Именно жил, нёс, как тяжкое бремя, не оправдывая себя, не пытаясь забыть, не пытаясь и получить прощение. Даже сейчас, сказанное им было не исповедью, но лишь объяснением, ничего не оправдывающим и ничего не меняющим. Павел нёс с собой по жизни огромный груз вины и спокойно терпел своё наказание, которое по большей части было в отнимаемой у него любви и в другом восприятии мира; одновременно тонко чувствуя подоплёку каждого явления, он терпел истязания плетьми неусыпающей совести, подогреваемой мощным воображением.  

– Ты рассказал ей эту историю?

– Нет. – Усталый, разбитый и измученный голос Павла звучал, словно у меня в голове. – Я не смог. И никогда не смогу. Разве я могу себе позволить взвалить на её хрупкие плечи такую ношу? Нет, то, что я сделал, оставляет меня в одиночестве. Я могу попытаться быть лучше и сделать жизнь других лучше, могу попытаться поступать правильно, но никто никогда не сможет разделить со мной мою собственную жизнь, мой секрет.

Можно было утешить его тем, что рассказав мне, он уже разделил свой секрет и свою ношу, но разве это была бы правда? Я прекрасно понимал, что остаюсь для него человеком из внешнего мира, что мои слова ничего не изменят и что настоящее сочувствие, настоящее сопереживание, понимание я не испытал и не испытаю.

– Что теперь будешь делать? – спросил я, поднявшись и взглянув на часы.

– Да есть небольшой план. Теперь, когда ничто не отвлекает и ничто не держит, мне нужно сосредоточиться на нём.

– И в чём план? – я уже одевался и собирался уходить.

– Увидишь.

На этом наш разговор исчерпал себя. Мы пожали друг другу руки, и я ушёл. Домой идти было ещё очень рано, куда-либо ещё – не нужно, сидеть в баре или кафешке – не на что. Так, в попытках придумать себе занятие, я вернулся на площадь и направился вниз по проспекту и только прошёл буквально пару домов, как меня остановила незнакомая девушка, выбежавшая из арки ближайшего дома. Ростом примерно с меня, в красной потёртой на локтях расстёгнутой куртке с капюшоном и с рюкзаком на плечах. Красавицей, конечно, не назвать, но её маленькое почти круглое личико с ямочками на щеках, курносым носиком, её мальчишеская стрижка и небрежные естественные движения показались мне довольно милыми.

– Ты меня должен спасти! Только не обижайся и будь осторожен! – Сказала она, а  затем, обойдя меня и встав за моей спиной, крикнула в сторону арки – Да, это он! Так что отвали!

Конечно, я успел сообразить, что происходит, но недостаточно быстро. Следом за девушкой из арки вышел здоровенный детина в джинсах и чёрной куртке и безо всяких прелюдий дал мне в зубы.

– Ты хоть знаешь, что эта девушка чья-то, урод? – зашипел он, переполненный злобой и обидой и добавил ещё пару ударов в живот. Тут же сбежался народ, его оттащили, поднялся шум. Видимо, из нежелания выслушивать обвинения или, тем более, попадать в участок, бугай спешно откланялся.  

– Извини, что так получилось. – Девушка помогла мне подняться и оттряхивала куртку сзади. – Я просто разнервничалась и не знала что делать.

– Да ничего. – Странно, но я в самом деле не злился. – А он что, парень твой?

– Бывший. Всё не может меня в покое оставить.

Тема бывших постепенно начинала раздражать. Я улыбнулся на прощание, мол «всё нормально» и пошёл было дальше, но она снова остановила меня.

– Подожди, слушай, а ты сейчас не сильно занят? – в её интонации много игры и кокетства, но есть что-то и от мольбы.

– Совершенно свободен.

– Давай перекусим? Тут недалеко есть одно очень классное место. Меня Ира зовут, кстати.

Очевидно, что Ира совершала очередную глупость в попытках разделаться с осадком закончившихся отношений, но мне действительно было нечем заняться. Поэтому следующие пару часов я провёл в действительно классном месте, очень по-домашнему оформленном и уютном, изображая из себя истинного джентльмена и выслушивая историю страсти и разочарования. В целом, это было вполне сносное времяпровождение, хотя и неприятно было замечать, что мои комментарии принимались чуть ли не за истинную мудрость жизни (а ведь говорил я те же вещи, что мог бы сказать и любой другой мужчина, даже её мужчина, если только он не идиот). Видимо, в любых отношениях как в самой жизни наступает некий период юности, когда женщина начинает себя вести по отношению к своему мужчине, словно подросток по отношению к родителям. И когда слова чужого человека, способные разве что подогреть сомнения, становятся дороже слов того, кто всегда был рядом.

3.

Всё-таки в мире происходит что-то не то, причём не только в мире людей, но и в мире природы. Весь центр города давно увешан тоннами светящихся шаров, гирлянд и огромных снежинок-фонариков, на каждой почти станции стоит большая искусственная ёлка и всюду играет музыка типа «Let it snow» Фрэнка Синатры, и всё это выглядело бы крайне здорово, если бы при этом с неба день за днём не проливалась очередная порция холодного противного дождя. И это происходило повсеместно, не только в наших широтах: природа то ли экспериментировала, то ли просто забыла, как себя нужно вести. Эти изменения, очевидно, влияли на самочувствие людей; вместо предпраздничного ажиотажа повсюду ощущалась атмосфера сонливости, усталости и даже какой-то апатии.