Страница 109 из 110
"А вы знаете, почему Адама звали Адамом?", - хрипло спросил Толик. – "Что?..". – "Когда Бог сотворил первого человека, мужчину, тот спросил: "А дам?". Мол, а дам, а женщин, то есть, ты, Боже, тоже сотворишь, чтоб мне одному скучно не было? Поэтому Бог и назвал его – "Адам". Шутили мы так, Константин Евгеньевич, в детстве. Пацанами когда были. Байка у нас такая была, хохма… Уж и не помню, откуда мы это взяли". "Остроумно", - без улыбки оценил Княжич. – "Извините, что перебил вас, Константин Евгеньевич. Продолжайте, пожалуйста". – "Ну, одним словом, СССР, повторяю, был обречен на самоуничтожение. Поддавшиеся соблазну люди лишь ускорили этот процесс. Но многие так и не стали свободными. Сердца их не устремились к Богу, а значит, эти люди не стали свободнее ни на йоту". ("Он говорит то же, что и Венька, - поразился Толик. – Другими словами говорит, но то же самое. Бандит и поп твердят одно и то же…"). "Соблазн губит людей, - подытожил Княжич. – Ибо соблазн есть маска сатаны. (Костя снова перекрестился). Но это тема для отдельной большой беседы. А сейчас извини, Толя, но мне пора идти. Нужно готовиться к службе. Мы с тобой и так просидели дольше, чем я планировал". – "Еще одну минуту, Константин Евгеньевич!.. Я хочу попросить у вас прощения". – "За что, Толя?". "Вы не хуже меня знаете, за что! – неожиданно жестко, почти зло сказал Толик, в упор глянув на Костю. – За то, что я выдал вас тогда, в девятом классе, когда сказал директрисе, что нашел книжку эту… Евангелие… у вас дома. И вам пришлось потом из школы уволиться. Вот я и прошу сейчас у вас прощения за то предательство". – "Да, я знал, что это ты сказал им про меня… И, наверное, поэтому ты не пришел ко мне попрощаться накануне моего отъезда – в тот день, когда Нику сбила машина. Ты, должно быть, опасался, что я буду упрекать тебя за твое, как ты выразился, предательство. Но на самом деле я никогда не считал тебя, Толя, предателем, никогда не держал на тебя зла или обиды, Господь с тобой. Во-первых, они и без твоей помощи рано или поздно вышли бы на меня. Я был не слишком осторожен и, если кого и должен упрекать в случившемся, то лишь самого себя. А во-вторых… Да, возможно, в той ситуации ты не проявил какой-то душевной твердости. Но ты был ребенком. Как можно требовать душевной твердости от ребенка, когда взрослые далеко не всегда готовы проявить ее? Тем более, я догадываюсь, что тебе грозили какими-то санкциями в том случае, если ты не скажешь, где взял книгу. Получается, это я подвел тебя, я подставил тебя под удар, и я должен просить у тебя прощения, а не ты у меня. Но твои слова сейчас очень меня радуют и очень много значат для меня. Это значит, что ты переживаешь за свои поступки и способен на раскаяние. Повторю, это очень много значит и это замечательно. Спасибо тебе за это, Толя. И знай: люди, у которых ты искренне попросишь прощения, будут молиться за тебя и всегда тебе помогут. Хотя, говорю еще раз, я тебя предателем не считал и не считаю… Все, Толя, времени у меня совсем не осталось. Если у тебя будет возможность, заходи в храм. Я всегда буду рад тебе". – "Спасибо, Константин Евгеньевич. Зайду, если получится. До свидания!". – "Храни тебя Бог!".
Толик смотрел в спину удаляющемуся Княжичу и чувствовал, что на душе у него потихоньку светает. Время, отпущенное ему Венькой, утекало с каждой секундой, достать спасительные деньги никак не удавалось и вряд ли удастся, разве что чудо содеется, но разговор с бывшим учителем, выучившимся на дьякона, почему-то повлиял на Толика умиротворяюще. Было что-то в рассудительном тоне Кости, в его словах, в этой его всегдашней благостной, ну, точно поповской улыбке, что приглушило и смягчило отчаяние и безысходность Толика. Правильно он все-таки сделал, что зашел в парк. Хоть и застал его разрушенным и оскверненным. Вот лишь эта лавочка и уцелела. По-моему, та самая лавочка, на которой он поцеловал Нику в девятом классе – тогда, в ноябре, в день первого снега и смерти деда. Ника, Ника… Ну, конечно, Ника! Толик хлопнул себя по колену. Ника – вот кто ему сейчас нужен! И сейчас, и всегда. Он вдруг все понял, понял, кого ему недоставало в Америке все эти годы, кого он так хотел увидеть в России – даже больше, чем отца и сестру. Нику. Конечно, Нику. Нет, он не может признаться и самому себе, что все это время продолжал любить ее, но… она была единственной девушкой в его жизни, кого он когда-либо любил. Пусть по-детски, сумасбродной, бестолковой и недолгой любовью подростка, но любил. И сейчас она снова нужна ему. Она – его спасение. Ника не позволит Веньке убить его, когда все узнает. Венька так обожает ее, так предан ей, что не сможет отказать Нике. Она поможет Толику. "Люди, у которых ты попросил прощения, всегда помогут тебе", - сказал Костя. Толик уже просил у Ники прощения – в больнице, после аварии, но она тогда не знала, за что он его просит, а он не объяснил. Сейчас он ей все объяснит, все расскажет, попросит у нее прощения, как у Кости, а потом попросит помощи. И она ему поможет. Ника поможет. Ника никогда не предаст и всегда поможет. Венька, правда, запретил Толику искать с ней встречи, пообещал пристрелить на месте… Но, возможно, его сейчас нет дома, а Ника есть. Венька же сказал, что она всегда дома. Лишь на это Толик сейчас и может уповать. Это его единственная возможность сохранить жизнь.
Он побежал к выходу из парка. Задремавший было "жигуленок", взвизгнув шинами, рванул с места, словно немолодая, но еще сохранившая последние силенки лошадь, которую огрели хлыстом. Толик несся по улицам в сторону речного моста и молился, чтобы на трассе ему не попался новый гаишник и черный "ниссан" не преградил путь. И чтобы Ника была дома. А Веньки не было. Именно эта комбинация будет для него спасительной.