Страница 14 из 33
- А как вы сами это объясняете?
- Лариса Аркадьевна много лет её воспитывает, поучает, наставляет. Дети этого не любят, да и взрослые, впрочем, тоже. А дядя и другая тётушка – балуют. Вот и всё объяснение, я думаю.
- А кто у вас бывает на службах из их семьи?
- Анна Матвеевна – наша прихожанка. Она и Анастасию к нам стала водить ещё маленькой. На двунадесятые праздники бывает сам Николай Матвеевич. Он наш благодетель - жертвует на обитель постоянно.
- А Лариса Аркадьевна? Она, говорят, набожна.
- Она бывает здесь редко, в основном по праздникам, вместе с Николаем Матвеевичем. Насколько я осведомлён – женщина она благочестивая. Возможно, Лариса Аркадьевна - прихожанка другого храма. Благо, на Москве церквей в изобилии: есть из чего выбрать.
- Скажите, пожалуйста, а в тот вечер кто из ваших монастырских видел девушку?
- Я их обеих видел. Всё было, как обычно: Анастасия стояла у правого клироса, а за ней, чуть поодаль, Анна Матвеевна. По окончании службы я потерял их из виду. Сёстры наши ничего особенного не приметили – я их спрашивал. А вот сторож в тот день про неё что-то говорил, но очень уж невразумительно.
- Можно с ним увидеться?
- Конечно, сейчас я его вам позову.
- Нет-нет. Мы и так засиделись. Время позднее. Спасибо за угощение. Действительно, блины у вас отменные. А сторожа мы сами найдём.
Распрощавшись с Лыковым, сыщики уже по тёмному двору подошли к Святым воротам и толкнули незапертую дверь маленькой сторожки, прилепившейся к монастырской стене.
- Есть кто, живой или мертвый? – зычно спросил Вильям Яковлевич.
- А тебе что, без разницы? – отозвались с печки, подшитые кожей, валенки.
Они поелозили-поелозили один об другой и упали на пол. Внутри них обнаружились голые синюшные ноги, которые принадлежали хмурому маленькому старичку в черном, порыжевшем от времени, подряснике и такой же ветхой скуфейке.
Чтобы сбить заторможенность сердитого стража, Собакин сразу сослался на архимандрита Феогноста, после чего, сторож оживился и готов был отвечать на вопросы.
- Как тебя зовут, старче? Ты – монах?
- Раб Божий Власий. Постригом не сподобился – подвизаюся в мiру.
- А скажи мне, брат Власий, видел ты позавчера вечером вашу прихожанку, Анастасию Дмитриевну Арефьеву?
- Лицезрел. Пришла она, как обычно, приложилась к головке великомученицы Анастасии – она у нас у южных выходных дверей выставлена. С ней была ейная тётушка. Я её хорошо знаю. Правильная женщина. Службу назубок знает, не смотри, что знатная! И стро-о-гая. По старине живёт. Чуть что не так – выговаривает даже нашим отцам. Сёстры её боятся. Прямо – мать игуменья, да и только.
- Родственницы на службе вместе стояли?
- Тётка всегда племянницу перед собой ставит, чтобы значит, на виду была. Должно и в тот день также было. Я не смотрел – у меня своих делов много.
- А как они уходили, видел?
- А как же. Уходили как честные люди: через ворота. Это только ведьмы в трубу вылетают. Одарили меня полтинником и вышли. Потом должно разъехались: одна в одну сторону, другая в другую.
- За время службы к барышне кто-нибудь подходил?
- Подходил.
- Кто?
- Я.
- Зачем?
- Письмо отдать.
- Письмо?! Какое письмо?
- А я почём знаю. Лежало в сторожке, на столе. Откуда взялось – не знаю. На нём было печатно прописано: «Анастасии Дмитриевне Арефьевой лично в руки» и рубль деньгами. Я пошёл и сразу отдал, а то, думаю, забуду ещё или разминёмся. После службы я ведь не только у ворот. У меня делов - только успевай поворачиваться. Мне присесть некогда.
- Ага. Видели мы, как ты на печи поворачиваешься, – съязвил Ипатов.
Сторож обернулся в сторону молодого человека и грозно насупился.
- Ежели, этот недозрелый стрючок, меня оскорблять хочет, – фальцетом вскричал он, – то я навовсе говорить ничего не буду!
Собакин сделал знак помощнику.
- Ну, Власий, не серчай, дорогой. Это была плохая шутка. Скажи нам лучше, что, барышня при тебе читала письмо?
- Я же говорю, что сразу ушёл. У меня забот непочатый край. Чего надо в обители отпереть - запереть - это всё я.
- Ясно. А как выглядел конверт?
- Какой «конвет»?
- Ну, письмо, которое ты передал барышне.
- Ах, письмо… Обыкновенно, как все письма. Серая бумага, четыре угла.
- Не было ли чего-нибудь необычного на этом письме? Может печать, марка, пятно или надпись ещё какая-нибудь? Припомни, брат, очень обяжешь.
Сторож сильно задумался, а потом сказал:
- Было. От него духовито пахло. А боле – ничего.
- Чем?
- Откуда же мне знать? Я ваших мiрских запахов не разбираю. Тогда ещё подумал: «Ишь ты, чего только люди не придумают, чтобы воздух испортить». К нам тут ходит одна. От неё таким духом шибает, что у наших христовых невест от этого голова болит.
- Так чем письмо пахло, вспомни!
- Не помню, – насупился дед. - У меня делов невпроворот. Пока всё переделаешь, совсем память уходит.
- Ну ладно. Если память вернётся – скажи отцу Феогносту – он знает, как меня найти. На вот тебе за наше знакомство.
И Собакин дал сторожу рубль.
***
- По тому, какими духами пахло от конверта, можно найти разгадку дела. Здесь явно замешана женщина. Я думаю, что это тётка девушки - Турусова. Она заманила куда-то письмом Анастасию Дмитриевну и расправилась с ней, а может и сейчас держит её связанной где-нибудь в подполе. Бедная жертва недаром конфликтовала со своей мучительницей. Что ж, всё ясно: роковые страсти, большие деньги, - скороговоркой бубнил Ипатов, мотая усталой головой от спешного хода извозчичьей пролётки.