Страница 72 из 227
Но наконец толпа рассеялась и Катя, немного робея, приблизилась к священнику. Она держала в руках помянник, который несколькими минутами раньше уже хотела было отдать дьячку, но передумала.
Священник (со слов Акулины Катя знала, что имя его – отец Серафим), рослый мужчина лет тридцати, с широким, рябым лицом и ясными серыми глазами, кивнул ей со сдержанной улыбкой, принимая помянник в огромную, мозолистую лапищу.
- Я бы хотела заказать сорокоуст, отец Серафим, - негромко сказала Катя, избегая смотреть в его изувеченное оспой лицо.
Пресвитер открыл книжечку и пробежал глазами четыре старательно выведенных имени: «новопреставленного Аникея, новопреставленного Степана, новопреставленного иерея Адриана, новопреставленного Платона». Слегка приподнял брови.
- Хорошо, дочь моя, - произнес он. И, помолчав, прибавил: - Лицо ваше мне незнакомо. Похоже, вы здесь впервые?
- Я много лет не была в Москве, но в детстве бывала в этом храме. Я дочь князя Шехонского, - сочла нужным пояснить Катя.
- Георгия? – уточнил пресвитер, произнося имя Катиного отца так, как оно было записано в святцах. – Рад, что вы наконец соединились со своей семьей, княжна. Знаю вашу почтенную матушку, княгиню Софью и брата Александра, тетушку вашу Акулину, - он бросил взгляд на стоявшую в отдалении Акулину Никодимовну. – А вот с отцом вашим мало знаком, он Божью обитель не посещает.
Катя слегка покраснела.
- Да, это верно. Мой отец неверующий… - эти слова дались ей с трудом.
- Вашей вины в том нет, - мягко сказал отец Серафим. – Возможно, когда-нибудь мы еще вернемся к этому разговору… - он снова раскрыл маленькие странички помянника, многозначительно помолчал. - А о здравии вознести молитвы вам не за кого?
Нельзя сказать, что в его голосе звучал упрек, но Катя невольно потупилась:
- Простите, батюшка, я об этом не подумала…
Отец Серафим успокаивающе качнул головой, так что рассыпались тяжелые волны темных волос:
- Ну что ж, бывает и так. Иные заботы вас тяготят, как я вижу. Но все-таки не забывайте о тех, кто с вами рядом. Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного, помните об этом.
Катя не ответила, борясь с охватившим ее внезапно раздражением. Она пришла в церковь для того, чтобы успокоить душу, а не выслушивать наставления. В самом деле, отца с его неверием можно понять!
Словно не замечая ее нервозности, отец Серафим прочел вслух написанные в помяннике строчки:
- Новопреставленного Аникея, новопреставленного Степана, новопреставленного иерея Адриана, новопреставленного Платона. – закрыл книжечку и поднял спокойные серые глаза на девушку: - Я не ошибусь, если скажу, что вы чувствуете свою вину перед этими людьми?
Катя во все глаза уставилась на него:
- Как вы догадались?..
- Догадаться нетрудно. Тот, у кого совесть чиста, помнит и живых, и мертвых.
Катя молчала. Что она могла ответить?
- Может быть, пришло время для исповеди? – негромко произнес отец Серафим.
Девушка медленно покачала головой:
- Дайте мне время, отче. Сейчас это еще слишком тяжело.
- Хорошо, дочь моя, - отозвался пресвитер. – Но не откладывайте слишком надолго. Грешник, который нерадит о покаянии, это раб тления. Не позволяйте же душе своей огрубеть в бесчувствии под грузом грехов. И помните: нас наказывает не Бог, нас наказывают наши грехи…
Она знала это. И знала также, что всему виной лишь она сама. Но для чего же Господь создал ее именно такой?..
* * *
Тем же вечером, узнав от Груни, что Александр и четверо его друзей расположились в гостиной за игрой в карты, Катя не смогла усидеть в своей комнате. Мысль о том, что Михаил, находясь в доме, не испытывает ни малейшего желания увидеться с ней, не давала покоя.
Что делать, она виновата сама. Наивно было думать, что получив пощечину, Бахмет будет сам искать встречи с ней, слишком он для этого горд. А ей безумно хотелось увидеть его и найти достойный способ к примирению, чтобы они снова стали друзьями. И она ничуть на него больше не сердится. Скорее, следует на себя сердиться, потому что совершив этот поступок, - жестокий, но такой мужской, он окончательно привязал ее к себе. И теперь душа стремилась только к одному: сделать и его пленником своих желаний, привязать к себе накрепко, чтобы стать единственной женщиной в его сердце.