Страница 100 из 227
На следующий день вернувшаяся из церкви Акулина наконец принесла новости о Строгановых, которые так ждала Катя.
- Неладно что-то у них, Катенька, - сообщила тетка, оставшись с племянницей наедине в ее комнате. – Я в Богоявленской церкви была на Никольской, где Строгановых двор. Службу отстояла, все ждала, что появится кто-то, - сам барон или старшая внучка его, сестра Анны, либо тетушки ее. Никто не пришел, зато после, в лавке иконной, встретила племянницу графа Шереметева, старуху Салтыкову, уж она известная сплетница, так я ее и расспросила…
- Ну говори же, Акулинушка, - заторопила Катя. – Что узнала?
- Говорит, уже третья седмица пошла, как Строгановы в доме заперлись, как в крепости осажденной, никого не принимают, никуда не выходят. Привратник визитеров даже на порог не пускает, дескать, больны все…
- Больны? - задумчиво повторила Катя. – Думаешь, правда?
- То-то и оно! – не без торжества отозвалась тетка. – Салтыкова, видишь ты, говорит, доктора ни разу не приглашали, а ей ли не знать!.. Небось, от темна до темна только и глазеет в окна, что там у соседей происходит. Что же это за хворь такая, что доктор не надобен?
Некоторое время Катя молчала, обдумывая услышанное.
- Думаю, ты права, Акулинушка. Это действительно кажется подозрительным. И если это та самая Анна, то, похоже, что таким образом семья пытается скрыть от света ее побег. Должно быть, они не теряют надежды, что она вернется, возможно, ищут ее… Кстати, а что, родителей у Анны нет?
- Сирота она, - сообщила Акулина, - только и есть, что дед, Николай Григорьевич, да сестра Глафира.
- И что они собой представляют?
- Ну, Николай Григорьевич старец почтенный, слова худого про него не скажу. Он из младшей ветви рода Строгановых, и держался всегда особняком от родни, хотя и богат несметно, как вся эта новая знать. А Глафира… что про нее сказать? Вековуха, годочков двадцать шесть-двадцать семь уже. Не так хороша, как Анна, но тоже недурна собой. Только уж очень себе на уме, да спесива без меры.
- Это у них, похоже, фамильное, - усмехнулась Катя, вспомнив «мертвую невесту». – Что же делать, Акулинушка? Мне поговорить надо с бароном или его старшей внучкой, выяснить, та ли это Анна.
Акулину передернуло:
- А ну как и вправду больны они, Катенька? Вдруг оспа, или еще какая напасть?
- Ты же привита от оспы, так чего боишься? – рассмеялась Катя. – Успокойся, Акулинушка. Сама знаешь, обо всех случаях оспы следует властям сообщать, таких больных в Оспенный госпиталь увозят. Кто бы посмел умолчать, императорского указа ослушаться?
- О ком это вы? – дверь спальни отворилась и на пороге, испытующе глядя на дочь, появилась княгиня Софья Петровна. – Оспа, у кого?
Акулинушка испуганно застыла. Катя, мысленно выругавшись, поднялась на ноги.
- Ни у кого, maman, - как можно спокойнее ответила она. – Мы говорили о Строгановых. Они, кажется, больны, но это не оспа.
- Строгановы? – Софья Петровна произнесла эту фамилию с презрением, точно сплюнула. – Какие у тебя могут быть дела со Строгановыми?
Катя молчала, лихорадочно соображая, что ответить. Maman была известна лишь очень сокращенная и вычищенная история ее дорожных злоключений, в которой, разумеется, не было места ни цыгану Драгомиру, ни баронессе Канижай, ни «торговцу редкостями» Сильвестру Стрешневу. По словам Кати, после падения кареты с моста и гибели гувернантки и слуг, ее спасли люди некоей вполне приличной дамы, которая и довезла ее до Москвы в своем экипаже.
Разумеется, и эта версия тогда вызвала у maman бурю негодования на непослушание дочери. Тем более, что фамилия доброй самаритянки, наскоро выдуманная Катей, была Софье Петровне абсолютно неизвестна, и выяснить ее личность не представлялось возможным. Утеря кареты, четверки отличных лошадей, и гибель слуг тоже вызвали немалый гнев княгини. Не было в ее бесчисленных попреках и выговорах только одного: хоть мало-мальского беспокойства за судьбу дочери, которая чудом осталась жива.
- Я встретила на почтовой станции в Твери младшую внучку барона, - на ходу сочиняла Катя. – Она ездила на богомолье, и сильно задержалась в дороге из-за… из-за сломанного экипажа. Я просто хотела сообщить ее родным, чтобы они не тревожились о ней. Хотя бы письмом, если вы позволите, maman.
- Ни в коем случае! - отрезала Софья Петровна. – Ты девица, тебе писать мужчине - непристойно!
- Но ведь барон уже старик… - нерешительно возразила Катя.
- Как бы то ни было! Еще не хватало, чтобы Шехонские якшались с этими парвеню. Пусть Акулина напишет письмо от своего имени, с них и этого довольно!
Катины пальцы, нервно теребившие отделку корсажа, непроизвольно сжались в кулаки, так что ногти впились в ладони. Как опостылел ей этот резкий, вечно недовольный тон! Усилием воли обуздав накатившую злость, она заставила себя склонить голову и кротко отозвалась:
- Хорошо, maman, как скажете.