Страница 16 из 74
Небо вызвездилось. Морозно. Под ногами снег хрустит. А когда идут сотни людей, снежный хруст сливается в сильный, демаскирующий колонну шум. Разговаривать, а тем более перекликаться строго запрещено. Не разрешено и курить. Я шагаю с бойцами своей роты. Справа — 9-я рота, чуть дальше — 8-я. На марше весь полк. Мне многое неясно. Куда идем? Зачем? С какой задачей?
Солдат я успел проинструктировать, как вести себя на марше. Необходимо соблюдать маскировку, каждое нарушение дисциплины может привести к непоправимым последствиям. А готовые нарушить всегда есть: один любит пошутить. другой — громко посмеяться. Вот и приходится следить за каждым шутником.
Нашей роте приказали быть направляющей, поэтому мы первыми снялись с места. Идти было недолго, чуть более часа. Паровоз уже ждал нас. Командир роты Курченко пояснил мне, что едем до станции Масельская, это южнее Беломорска. «Говорят, там дело серьезнее, чем тут: финны рвутся к железной дороге».
Все время, пока шли до станции, никто и слова не проронил. Никто не закурил, не кашлянул. Все понимали, что противник в любую минуту может появиться из-за куста и всех нас уложить. Меня лично нервировал даже шорох шагов: на морозе он был слышен далеко. Но кому прикажешь идти бесшумно! К счастью, все обошлось. До станции добрались без приключений, ушли от финнов незамеченными. И никто из солдат не отстал. В вагоны погрузились довольно быстро и тоже без шума и суеты. Едем в товарном вагоне, совсем не приспособленном для перевозки людей: негде ни сесть, ни лечь. И вдобавок ко всему — в вагоне собачий холод. Но ропота, конечно, никакого: все понимают: война! Расположились кто как мог на полу, вповалку. И стоило только поезду тронуться, как в вагоне послышались шутки, смех. Кто-то под общий хохот произнес:
— Эх, как бы здорово, если б не солдат в полушубке ко мне прижимался, а моя дорогая Раиса. Соскучился же я по ней, прямо спасу нет. С марта месяца не виделись. В марте призвали, сказали, на месяц-полтора. А держат скоро год.
Бойцы долго гоготали, как гуси. И я не пытался их унять: пусть порезвятся, позабавятся.
Разговор об оставшихся дома женах, невестах, возлюбленных не затихал больше часа. Наконец чей-то не слишком молодой голос произнес с гневом:
— Хватит, мужики, смените пластинку. И так взволновали, что не уснуть. Думал, хоть в вагоне высплюсь, а тут черт вас догадал...
Но молодые, здоровые бойцы, истосковавшиеся по женам и подружкам, не унимались. Разговор стихал ненадолго, и опять кто-то вспоминал случай, забавный анекдот, вызывавший новый всплеск хохота. Я слушал и радовался: «Боевой в моей роте подобрался народ. Впереди бои, неизбежные потери, а они смеются себе. Словно на свадьбу едут. Да, с таким народом в любую атаку идти не страшно!»
Потом мысли перекинулись в знакомый мне Беломорск, вспомнился товарищ по учебе Яблоков. А вдруг он все еще там, в городе! Встретиться бы, поговорить. Но поезд ведь может проехать этот небольшой городок ночью, когда я буду спать... К счастью, опасения мои оказались напрасными: в Беломорск мы приехали на рассвете. О, как я был рад снова видеть этот город. Утро было морозное, на станции раздавались короткие свистки паровоза. Кое-где мельтешили человеческие фигуры. Бойцы мои, пробалагурив ночь, безмятежно спали. Слышалось лишь их посапывание да переливистый храп. А я стою у полураскрытой двери и думаю: хорошо бы встретить хоть комиссара Ажимкова, расспросить его о новостях, на худой конец, достать бы не слишком старую газету.
И опять мне повезло. Вагон наш остановился в сотне метров от вокзала. Я тут же выпрыгнул на перрон и побежал на вокзал.
Зал ожидания полон военных. На глаза мне вскоре попался один из батальонных комиссаров нашего полка с газетами в руках. Прошу у него разрешения прочитать сводку Совинформбюро. «Оторвался, — говорю, — от жизни. Не знаю, что говорить солдатам».
— О, сегодня тебе есть что им сказать! Немцев под Москвой разгромили. Да еще как! Вот тебе газета, читай!
Держу свежую «Правду» в руках и не верю глазам. Сколько же времени я не держал газет. А тут такая новость: немцев под Москвой разбили. От волнения руки дрожат. Чувствую, и сердце бьется, как маятник часов. Второпях разворачиваю газету. На первой странице — крупным шрифтом главная новость: первая наша крупная победа над фашистами в этой войне. Перечень городов, которые освободила наша доблестная Красная армия. Других материалов читать не стал, поспешил с газетой к своему вагону, к бойцам. Кажется, в ту минуту я не шел и не бежал, а летел на крыльях. Скорее, скорее донести великую новость до каждого. Пусть все знают: нашему отступлению пришел конец. Теперь наша армия погонит захватчиков на запад, назад...
Мое волнение замечают бойцы, спокойно прогуливающиеся по перрону. А я, не дожидаясь, когда они спросят меня, что случилось, почему я так бегу, кричу им что есть силы:
— Немцы под Москвой разгромлены! Фашисты на сотню километров отброшены от столицы!
Солдаты тут же окружают меня, требуют подробностей. Я опять разворачиваю газету, читаю. Многие хотят своими глазами увидеть напечатанное, через мои плечи заглядывают в газету. Раздается ликующее «Ура!» Бойцы поздравляют друг друга. У каждого великой радостью светятся глаза.
* * *
На станцию Масельская приехали ночью. Выгрузились без суеты и без понуканий. Бойцы ловко, один за другим, повыпрыгивали из вагона и, пожимаясь на холоде, ждут приказаний. Я стою рядом с ними. Разговариваем, шутим, смеемся. Курченко сразу ушел к командиру батальона. Ждем его возвращения.
Передний край отсюда, видать, не шибко далеко: в ночной тишине донесся ружейный выстрел. Он был глухой, тяжелый, прокатился и замер где-то в глубине леса. На западе, где передний край, виднеется зарево пожара. А что горит? Догадаться нетрудно: финны жгут наше добро. А может, подожгли что-то партизаны, чтобы не досталось противнику. Все может быть. Война! И не приходится удивляться, что бойцы довольно равнодушны к этому пожару: на войне без пожаров не обходится. Стоят спокойно, переговариваются. Чтоб не зябли ноги, постукивают сапогом о сапог. Вдруг слышу голос Курченко: