Страница 7 из 17
– Узнаешь в своё время! – незлобиво прикрикнул Хотен и снова помолчал, сосредотачиваясь. – Мне рассказали дружинники твоего отца и, особенно подробно, его оруженосец Узелок про обстоятельства смерти почтенного Добрилы Ягановича, да будет земля ему пухом. Ты всё это тоже слышал, однако выслушай и меня сейчас внимательно…
И принявшись рассказывать, увидел Хотен то, о чем повествовал, так явственно, будто припоминал им самим виденное, а не картину, восстановленную из показаний свидетелей, из которых всегда кто-нибудь не прочь и приврать, а другой привирает, того даже не замечая. Сам Хотен в тот поход, прошлогодний, не ходил: киевские полки оставались дома.
На Хороле дело было, почти полный год с тех пор прошел. Полки великих князей Святослава и Рюрика выступили тогда против половцев. А степняки, Кончаком приведенные, стояли на речке Хороле. Кончак ожидал на переговоры послов от великих князей, которым предложил мир, великими князьями понятый как коварная уловка. По пути от встреченных купцов услышали Рюрик и Святослав известие о местности на Хороле, где купцы видели половцев, и послали туда как передовой полк дружины князей Михайла Романовича, которому служил Добрила Яганович, и Владимира Глебовича. Те в тумане проскочили мимо лощины, где стояло войско Кончака, и оказались на холме в тылу у половецких полчищ, на другом берегу мелкого Хорола. Туман рассеялся, и увидала князья на лугах бесчисленное войско половцев, да еще с огромными самострелами, стреляющими «греческим огнем», нацеленными, правда, не на них, а на запад, в сторону Киева. Тогда началась обычная перестрелка, и князья Михайло и Владимир, коротко посовещавшись, решили послать по боярину к великим князьям, прося немедленной подмоги.
Понятно, почему не одного посла отправили, а каждый своего: боярам, каждый сам-друг с оруженосцем, приходилось скакать в виду готовых к бою половцев, стоявших ближе полета стрелы. И, казалось бы, нет в том ничего необычного, что посланец Владимира Глебовича благополучно добрался до великих князей и привел их на место битвы, а вот отцу Неудачи не повезло. Однако теперь Хотен, обдумав всё им услышанное от участников этих событий, пришел к выводу, что произошло невиданное доселе на Руси преступление.
Две стрелы поразили Добрилу Ягановича, когда он уже уходил из-под обстрела, почти скрывшись от половецких лучников за холмом. Его оруженосец Узелок, оставшийся возле князя Михайла Романовича, успел рассмотреть, как боярин дважды дернулся, ударенный стрелами, и склонился к гриве коня. Больше он своего хозяина не видел, но тогда пребывал в убеждении, что если тот только ранен, то Чурил, поехавший вместе с ним в посольство, позаботится о боярине. Позднее, уже после битвы, выяснилось, что Чурил о хозяине таки позаботился: вывез его к основным силам киевского войска, но уже мертвого.
Боярин Добрила Яганович был, как положено, оплакан родичами и погребен, по старинному обычаю, в полном вооружении и с конем, чтобы легче было ему добраться до страны его мертвых варяжских предков, Вальхаллы. Однако на тот случай, если правы окажутся православные попы, если нет давно никакой Вальхаллы или русского ирия, наняли попа, и он пропел всё необходимое для христианского погребения и покадил добрым греческим ладаном. Через несколько месяцев после похорон и поползли слухи, что боярин был убит своими. В конце концов молодой Неудача Добрилович обратился тайно за помощью к ведомому разгадчику преступных тайн и хитростей киевскому боярину Хотену Незамайковичу – вот какая слава о нем по Русской земле идет! Слава Богу, юноша догадался посетить знаменитого сыщика в полной тайне – иначе Хотен сразу же отказался бы от дела.
– Сперва я, знаешь ли, подозревал, что к убийству причастен оруженосец отца твоего, Узелок – иначе почему он не поехал со своим боярином?
– Да ведь…
– И я понял, в чем дело, только увидел Узелка: ковылял парень на костылях. Ранило его в ногу при перестрелке, вот и остался он в дружине. Разумеется, я сразу же спросил у Узелка, кто поехал с боярином вместо него. Оказалось, что Чурил, копейщик. Тогда я спросил: он сам вызвался – или был назначен твоим покойным отцом? Оказалось, что этот Чурил вызвался сам. Я не мог допросить Чурила, потому что он, как ты сказал, уехал на Северщину. Сразу скажу тебе, чтобы не позабыть: напрасно ты, Неудача, поспешил распустить отцовскую дружину.
– А что мне было делать, Хотен Незамайкович? Я после батюшкиной смерти получил чин в дружине великого князя Святослава Всеволодовича, да небольшой ведь – децкого. А децкому из собственных слуг только оруженосец и положен…
– Нельзя было скупиться. А если твой враг, замысливший убийство отца твоего, на двор ваш нацелился? Как с одним оруженосцем, да еще хромым, оборонишься? Ладно, рассказываю, как я действовал. Я, ты помнишь, осмотрел кольчугу, в которой твоего отца с поля привезли (похоронил ты его в новой броне, с позолотой на вороте), а потом опросил бабок, что твоего отца обмывали. Кольчуга прорвана не была, а на вороте нашел я кровь. Бабок я опрашивал порознь, и все три будто сговорившись (а зачем бы им сговариваться?), клялись, что на груди у покойника были только большие синяки, два синяка, а вот в горле рана. Одна бабка назвала её «смертной».
– О Велес всемогущий!
– А я опять взялся за Узелка. Тот снова клянется-божится, что отец твой дважды дернулся, а потом согнулся в седле. От половцев был он защищен холмом, а если бы в него и попала третья стрела, то никак не в горло. Вывод один возможен. Глас народный прав был: твоего отца убили, там же, за холмом. Тот самый копейщик Чурил изловчился и ударил его в горло стрелой. Наверное, расстегнул ворот кафтана, чтобы боярину было легче дышать – и предательски заколол, держа стрелу, как кинжал. Ну, как тот, рыцарский, которым немцы поверженного противника сквозь броню прикалывают.