Страница 164 из 226
В коридорах стражи и охранители встретили именинника поздравлениями и пожеланиями. В столовой слуги спели сочинённую кем-то песню и, широко улыбаясь, запорхали с блюдами. В приёмной Гюст произнёс длинную речь, к концу которой забыл, о чём говорил вначале.
Войдя в кабинет, Адэр уселся в кресло. Прошёл год правления. Пора подвести итоги. Достал из стола чистый лист бумаги, взял ручку. Разделил лист на две части вертикальной линией. Справа написал, чего удалось достичь за год. Слева — что следует решить в срочном порядке. Перевернул бумагу. Сейчас личное, изматывающее.
Из-за нелепого пророчества для всех он временный правитель. Об этом каждый раз напоминают флаги в Лайдаре, прикреплённые к флагштоку широкой стороной. До сих пор неизвестно, с чьей подачи он выдвинул кандидатуру последнего наместника Порубежья, который приказал открыть лагерь смертников. И если не наместник, то кто на протяжении трёх лет прикарманивал редчайшие сапфиры с подпольного прииска «Котёл»? Фальшивый алмаз лежит в сейфе, и над душой стоит экспертная палата с требованием зарегистрировать кристалл.
Адэр нащупал в кармане пиджака конверт. Ещё одна головная боль. Есть два варианта: либо сжечь документ и никогда не вспоминать о тайне знатных родов, либо расшатать весь мир и приготовиться к войне. И ради чего? Ради восстановления чести морун. Ему это надо?
Придерживая Парня за ошейник, Адэр медленно шёл по слабоосвещённому коридору к низкой двери. Не будь злосчастного документа в кармане, он бы гулял по саду, настраиваясь на праздничный лад. Или отправился к Дамиру, прихватив пару бутылок вина.
Летописец, не изменяя себе, сидел за столом и, глядя на свечу, держал в руке новое перо. На отточенном конце зависла капля чернил. Перед стариком лежала толстая книга, раскрытая посередине.
— Вновь свеча, — проговорил Адэр и сел на шаткий стул.
Парень улёгся на пол, опустил морду на лапы и тяжело вздохнул. Кебади положил перо на чернильницу, снял очки. Адэру был знаком каждый его жест. Сейчас старик подышит на стёкла, возьмёт фланелевую тряпочку и, заговорив, забудет протереть линзы.
— Я пишу самую романтичную историю, — произнёс летописец, комкая в руке фланельку.
— Она пишется при свечах. Это я слышал. Дай прочесть хоть страницу.
Кебади прищурил и без того маленькие глазки. Узкие губы растянулись, сетка морщин покрыла щёки.
— Страничку о себе?
Адэр усмехнулся:
— Обо мне? Что ты можешь написать? Рядом со мной тебя не было.
— Чтобы видеть и слышать, не обязательно, чтобы видели и слышали тебя. Зная, кто находится рядом, люди надевают маску и играют роль. Их слова лживы, а поступки неискренни.
— Как и твои? Ты знаешь, кто перед тобой.
— Начнём с того, что я пишу историю о вас, а не наоборот. — Кебади вспомнил об очках. Долго протирал стёкла, смотрел сквозь них на свет, наконец заложил дужки за уши. — С днём рождения, мой правитель!
Пляшущее пламя свечи освещало дряблую кожу на лице. Глаза за выпуклыми линзами казались намного больше, чем были на самом деле. Наверное, поэтому исходящее от них спокойствие чувствовалось сильнее. Это спокойствие разбередило злость, заставило Адэра засунуть руку в карман и стиснуть конверт.
Кебади подправил мягкий воск свечи:
— Вы пришли сюда не для того, чтобы услышать моё поздравление.
— Ты был одним из немногих, кому я доверял.
— Был?
— Дай мне минуту.
— Что будет через минуту? Вы откажете мне в доверии?
— Сними очки.
Кебади снял очки, положил их на стол.
— Так лучше, — сказал Адэр и вытащил из кармана конверт. Достал бумагу. Неторопливо разровнял в местах сгибов. Отбросив сомнения, положил лист перед летописцем.
Старик не потянулся к очкам, не притронулся к документу. Только взглянул на него и уронил руки на колени.
— Что скажешь, Кебади?
Летописец с трудом встал, взял свечу, упёрся бедром в стол:
— Помогите мне.
Адэр сдвинул стол в сторону. Кебади поставил свечу на место. Наступив носком башмака на край половицы, вытащил из тайника скрученный трубочкой листок. Сдунул пыль, раскрутил и положил на стол точно такой же документ.
Адэр скривил губы:
— Ты так сочувствовал Зервану. С такой болью рассказывал о сгоревшей библиотеке. О страданиях и стараниях своего деда. И я тебе верил.
— Мой дед не участвовал в поджоге.
— Шаан. Это его имя?
— Его, — кивнул Кебади. — Он не поджигатель.
— Его имя стоит под признанием в заговоре.
— Там нет его подписи.
— Но есть имя!
— Там должно стоять другое имя! — вскричал Кебади и, вмиг обессилев, упал на стул. — Библиотеку поджёг мой отец.
Адэр присел на угол стола.
— Вот как…
— Ему было всего двенадцать. Они обманули его. Запугали. И вписали в бумагу имя моего деда. Он должен был следить, чтобы мальчишка не проболтался. А дед не смог простить сына. Избил его до полусмерти, и мой отец сбежал. Ему пришлось туго… Моя мать умерла, когда родила меня, отец в ту пору был уже болен лихорадкой. Так я младенцем оказался у деда. — Кебади облокотился на колени, упёрся лбом в кулаки. — Мой дед ничего не знал, пока не получил документ. Честно. Когда подожгли библиотеку, он был в подвале. Он еле оттуда выбрался. Дым выел ему глаза. Одежда сгорела. На теле не было живого места. Он до своего последнего вздоха пытался восстановить архив. Мой дед стал для меня святым. А этот документ порочит его светлую память. Мы собирались. Потомки заговорщиков. Тридцать лет назад. Хотели сжечь бумаги, но один вдруг передумал и не пришёл.