Страница 25 из 28
А мы, влюбленные, уснем позже...
XII.
Надя пробудилась на ложе из белого меха неведомого зверя, которому не посчастливилось попасться на глаза удалому охотнику.
Оглаживая белые хвостики, притороченные вместо кисточек к меховому покрывалу, попаданка блаженно жмурилась, припоминая давешнее знакомство. Впрочем, возможно, – нынешнее?
Окна, плотно закрытые ставнями, не пропускали солнечного или лунного света. А таинственный белый свет, струящийся из ближайшей к ложу зеркальной стены, не помогал узнать, где ты – в минувшей сумасшедшей ночи или в новом радужном дне?!
Издалека, сквозь зеленую бархатную портьеру на двери, в спальную доносились приглушенные расстоянием или же деликатностью голоса. Разобрать слова было невозможно. Интонации казались сомнительными – не то тихий вежливый спор, не то робкие моления о пощаде...
Девушка выбралась из мехового уюта постели. Обнаружила свой наряд аккуратно разложенным на ближайшем стуле: нижнее белье – стопочкой на сидении, а платье – на спинке... Вот и туфельки – на полу, уже очищенные от лесного сора!..
Прислушиваясь к отдаленному говору, Надя удостоверилась перед зеркальной стеной, что ни на лице, ни на теле нет следов драки с двойницей, зато на шее и на бедрах есть засосы от поцелуев архитектора. Удовлетворенно вздохнув, Надя посетила туалетный уголок, таящийся за ширмой, вышитой жар-птицами.
Затем красавица облачилась в бело-голубые одежды; а заодно – и в розовые надежды на приятный день. Расчесала черные волосы узким мужским гребешком, найденным на трюмо. Украсила лицо локонами, подвертывая и укладывая их послюнявленными пальчиками.
А уж затем пышущая свежестью попаданка отправилась выяснять: кто беседует в стенах Малахитового дворца и, если не секрет, о чем?..
Тихо миновав две небольшие залы, любопытная замерла подле арки, ведущей в третью. Надя настороженно прислушалась, одновременно досадуя, что на ней – черные, а не голубые туфли.
Один из голосов принадлежал Надиному соблазнителю, другой – неизвестной женщине.
– Клеесы не дремлют, мой драгоценный! Они свое дело знают! – выразительно произносила незнакомка, надавливая на каждое слово. Судя по голосу, женщина была средних лет. Не юным, не звонким был ее голос. Не импульсивным. Сочный, ласкающе-нежный и пленительно-звучный голос имел, однако, и нотки вдумчивости, напряженности, даже строгости. – Неужели, Ро́сси, ты воображал, что мне неведомо творящееся в моих пределах? Неужели полагал, что незаметно для меня обласкаешь своим горячечным вниманием ту синеглазую девочку?!
Попаданка заволновалась: конечно же, речь идет о ней, о Наде! Кто, как не она, в первую очередь – синеглазая, а уж потом – все остальное?! И что значит это странное «в моих пределах»? Голос не принадлежит эрзи Тойре. Надя уверена: ничего общего! А владения тут – рода Рахейру. Почему же неизвестная дама выражается так, точно все здесь принадлежит лично ей?!
– Долго ли мы будем молчать, Росси? – с легкой иронией продолжала ворковать дама. – Оправдывайся! Или негодуй! Вопрошай: по какому праву это вмешательство? По какому праву звучат вопросы?!
Надя прижалась к изогнутому косяку арки. Краешком глаза подсмотрела: что там творится, в третьей зале?
Близ арки, облокотившись на душку кресла, величаво красовалась статная высокая женщина. Вид ее привел Надю в недоумение. Черные, как у Нади, волосы, были заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо и покоящуюся на высокой крепкой груди. Парчовый сиреневый сарафан и топорщащиеся широкие рукава белой рубахи, а также вышитые золотом сиреневые туфли, выглядывающие из-под подола, смотрелись на женщине и богато, и непритязательно. Этакая зрелая барышня-крестьянка!
– Отчего вы прикусили язык, Ткэ-Сэйрос? Дождусь ли я вашего гениального гнева? Или же – ваших проникновенных извинений?! – мягко, но настойчиво выдавливала фразы женщина, внезапно переходя на «вы».
– Помилуй, Фай, не мучай меня! Фай, родная моя, помилуй! Разве возможно оправдаться? – услыхала Надя красивый голос Замкового Архитектора, звучащий сейчас не вкрадчиво, а покаянно. – Ты ведь мудра и опытна! Ты не можешь не понимать, что так бывает! Меня потянуло к ней, как тянет птиц к синеве небес! Чем я могу ответить, Фай?! Прости меня, не гневайся!
Надя, не таясь более, шагнула к говорящим.
Женщина в сарафане встретила девушку милостивым спокойным взором. И приветливо кивнула.
Надя машинально присела в реверансе, чувствую себя, казалось бы, без причины, приниженно и робко.
Ткэ-Сэйрос мельком глянул на вошедшую, и преданно уставился на сдержанную даму. Вид архитектора поразил Надю.
На вчерашнем нищем парне был костюм заморского принца: белые туфли и чулки; сиреневые шаровары и камзол, вышитые серебряными лилиями! Шик и блеск! О!
И волосы золотятся в лучах утреннего света, текущих в залу сквозь широкое арочное окно!
Женщина в сарафане неодобрительно приподняла брови, глядя на принца.
– Доброе утро, Надя-сель! Смею надеяться, вам недурно спалось! – тут же произнес он, оборачиваясь к попаданке, и церемонно кланяясь. – Целую ваши ручки! – добавил Ткэ-Сэйрос меланхолично. И не стал целовать Надиных рук по-настоящему.
– Присядьте, Надя-сель, если желаете! – Женщина указала плавным движением руки на кресла в нише неподалеку. – Или же можете пройти в следующую залу. И приступить к трапезе, не дожидаясь нас. Мы не огорчимся. Не так ли, Росси?