Апрель 2016: Психологическая литература

Доминантой «человеческой природы» сентиментализм объявил чувство, а не разум, что отличало его от классицизма. Не порывая с Просвещением, сентиментализм остался верен идеалу нормативной личности, однако условием её осуществления полагал не «разумное» переустройство мира, а высвобождение и совершенствование «естественных» чувств. Герой просветительской литературы в сентиментализме более индивидуализирован, его внутренний мир обогащается способностью сопереживать, чутко откликаться на происходящее вокруг. По происхождению (или по убеждениям) сентименталистский герой — демократ; богатый духовный мир простолюдина — одно из основных открытий и завоеваний сентиментализма. Ричардсон выдвинул на первый план психологический анализ, скрупулезно описывал мельчайшие нюансы переживаний героев и особенно героинь. Во Франции певцами чувствительности явились Аббат Прево и Руссо.

Лидия Гинзбург в книге «О психологической прозе» пишет, что пока литература только начинает покушаться на психологизм в сентиментальных романах, весьма тонкие наблюдения за человеческой натурой обнаруживаются в эпистолярном жанре, особенно во Франции. В письмах рисуются современники в деталях и подробностях, которые пока не могла себе позволить художественная литература.

Романтизм идеализировал индивидуальные отличия — главным героем байроновских сотоварищи поэм становится человек, в корне не похожий на других, одолеваемый нечеловеческими страстями. И демонизировал одновременно, зачастую произведения романтизма проникнуты мрачным, упадническим духом. Ведь теперь, когда страсти перестали быть божественным указанием и повелением, а также перестали подчиняться разуму — они могли затопить человека и свести с ума, что, собственно, и делали частенько.

Затем наступил реализм. Появился в литературе и маленький человек, и столкновение личности с социумом, и вообще широкий спектр проблем, одолевающих человека в этом мире именно через призму внутреннего содержания. Немалую роль в становлении реализма сыграли и женщины, те же Бронте и Джейн Остин. Душевное устройство человека подверглось тщательному рассмотрению. Типизация человека — один из основных художественных приемов реализма и при этом задача литературы того времени. Даже первое робкое признание бессознательных сил появилось, в частности, тема двойников, тот же «Доктор Джекилл и мистер Хайд» — в каждом из нас есть темная сторона, которой мы не управляем.

Реализм трудится над правдивым воспроизведением реальности в типических чертах, при этом он твердо стоит на ногах — на все Божий промысел, мораль незыблема, за миропорядком следит Высший судия, гарант смысла.

Но на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков Бог умер, и все рухнуло. Человек оказался один на один с собой в мире, лишенном единого мерила. И — понеслось. Эксперименты, символизм, авангардизм, модерн, все на свете, эстетизация зла, на свет во всей красе вылезли темные стороны души — они больше не изгонялись и не демонизировались, теперь было можно, ведь больше нет Божественного Критерия. Больше нет Критерия. Ни морального, ни эстетического. И революции. И Первая мировая. И Вторая. И крах всего. Нет опоры, и ее надо создать хоть из чего. Отсюда и мифологизация, практически сакрализация науки, и интерес к повседневности,  повышенная меркантильность, ведь материальное — это понятная и близкая опора, хоть какая-то почва под ногами при отсутствии почвы вообще.

Это наша с вами эпоха — эпоха тотального отсутствия смысла. Точкой отсчета становится человек, он же — альфа и омега бытия. Ну как тут без внимания к внутренней жизни, когда только она теперь и реальна? «Турбореализм подразумевает следующее: наш мир, в основном, представляет собой коллективный вымысел или, по меньшей мере, описание, текст, информационный пакет; непосредственно в ощущениях мы получаем малую толику информации о нём (да и ту, зная кое-что о механизмах восприятия, можем ставить под сомнение), значительно же больше — в виде сообщений, прошедших через многие руки». (Андрей Лазарчук)

Понимаете? Теперь вы можете опереться только на свои ощущения, осознавая при этом, что все, вызвавшее их, может оказаться и скорее всего окажется ложным.

Ну и так как нет опоры, нет реальности, которой можно доверять, каждый автор вкладывает собственное понимание психологизма и рисует максимально доступную ему конкретность. Авторская концепция становится законом мира.

Но почему, когда рисуешь эту самую конкретную конкретность, самые разные люди узнают в ней себя? Почему в самых странных и необычных героях, самых маленьких, невзрачных переживаниях мы узнаем себя? Может быть, потому что в одиноких уникальных индивидуумах есть что-то общее?

 

Мы обещаем, что апрельский номер будет не таким уж и грустным. Дедушка Фрейд на обложке суров, но он разрешает нам думать о сексе. Его ученик, отмежевавшийся, впрочем, позже от учителя, Карл Юнг, открыл в глубинах психики архетипы — подозрительно похожие на некоторые мифологические и эпические фигуры. Мы хотим напомнить вам разные стороны человека — и то, что нас объединяет, и то, что нас разделяет. Поговорим о мифах и бессознательном, обыденном и идеальном. И надеемся, что вам будет интересно читать апрельский выпуск — так же, как нам интересно его писать. Новые материалы и форматы, старые рубрики, статьи и рассказы, очерки и рецензии — все это в четвертом, психологическом номере Вестника «Lit-Era».