Снежник

– Так гласят летописные книги, но мне кажется, что легенды про бастарда князя – просто сказки, выдуманные, чтобы можно было причислить моего предка к знати. В те времена наделить обычного простолюдина титулом не считалось простым делом: одни заслуги не являлись основанием. А вот хоть с «псевдородством», но с благородными... – он не договаривает, но смысл и так остается ясен.

Тайна его происхождения почему-то волнует меня. Это загадка, ответ на которую кажется простым, хотя его никак не удается ухватить за хвост. Виллендия всегда была самым волшебным уголком Лиеса, а после того, как покинула его состав, не потеряла былого очарования.

Ларре смотрит на меня, обрисовывая взглядом горловину отданного мне плаща. Вдруг ветер неожиданно меняет свое направление, и я с головой ныряю в воздушный шквал духа Таррума. Его мускусно-хвойный запах обрушивается на меня лавиной, и я неожиданно ощущаю в нем нотки дурмана. Желание...

Но он сам ведет себя так, будто ничего не происходит.

Я думаю о его прошлом, о том, как он стал таким, каков есть – одичалым псом своего императора, легко кидающегося в самую пучину сражений, чтобы не думать о чувстве, которое съедает его изнутри, и пытаясь забыть о рушащей все тоске.

Его звериная натура делает норта тем, кто он есть, но, между тем, стремительно убивает.

– Это правда? То, что ты сказала тогда?

– Я много чего тебе говорила, человек.

Я не смотрю на него, чураясь серых, внимательно прищуренных глаз.

– Конечно, ты солгала.

Ларре Таррум врет сам себе. Он знает, что в тот поздний вечер из моих уст не вырвалось ничего лживого, но предпочитает верить в придуманную самим истину. Мое признание – вот настоящая правда.

В нем течет волчья кровь.

Он закрывает глаза, будто принимая непосильное для себя, тяжелое решение. Поворачивается ко мне и тихо говорит:

– Уходи, Лия.

С моей шеи исчезает удавка, но я, не понимая его внезапной просьбы, не двигаюсь с места. Тогда он не просто решительно произносит, а кричит во всю глотку:

– Уходи!

Я сбрасываю с тела его плащ и, надевая на себя волчью шкуру, опускаюсь лапами на землю, чтобы в следующий же миг тронуться с места.

– Я отпускаю тебя...

Его голос звучит таким опустошенным, что мое сердце почему-то замирает. Когда я бегу, оставляя человека позади, эта фраза все еще стоит у меня в ушах, и даже счастье от наконец-то обретенной свободы меркнет от этой поселившейся в душе пустоты.

Крик Ларре Таррума, когда я покидаю его, напоминает жуткий вой раненого зверя.