Страница 60 из 65
Воздух над ночной тундрой прозрачен и недвижим, словно его, как и почву, тоже сковала вечная мерзлота. Лишь изредка порывы северо-западного ветра срывают с огромного ледяного языка не успевший слежаться снег, бросают снежные пелёны вниз, в долину, и тогда тысячи острых игл кусачих снежинок впиваются в лица запоздавших к подземным очагам искателей.
Огромный рукав звёздной туманности, Небесный Ледник, протянувшийся по чёрному небосводу с севера на юг, указывает путь наступления всем льдам Северных Пределов. И, если прислушаться, начинает казаться, что звёзды – дрожащие осколки в реке небесного льда, звенят прерывисто и высоко. Их призрачный звон разбивается о скрипы ржавого раскрошенного остова Города – он тоже не молчит долгими полярными ночами. И, хотя оплавленные воронки взрывов много лет, как занесены снегом и скованы льдом, а всё, что можно растащить полезного, кажется, уже растащено, нет-нет – да и скрипнет, жалуясь на жизнь, проржавевшая опорная конструкция, грохнет, упав от порыва ветра, обломок балки, ставшей чрезвычайно хрупкой от прошедших лет и холода. Глянцевая поверхность отступившего моря вдали, закованного в лёд у берега, но так и не укрощённого зимой до конца, кажется густой и вязкой, как нефть.
Всполохи и переливы солнечного ветра, гуляющего в стратосфере, углубляют чёрные тени исполинских коконов древней электростанции. Ночь скрывает ощерившиеся арматурой и полузанесённые снегом провалы защитных куполов. Железные рёбра лозунга на крыше электростанции, подсвеченные переливами небесного огня, видны на много километров вокруг. Свистнет пронзительно, разорвав тишину, уверенный в своей безопасности деградун – и спустя несколько секунд отзовётся откуда-то дьявольским хохотом пернатый ночной охотник, густо-синей тенью над снежным полем мелькнёт его силуэт, закрывая звёзды, оставив от уверенности деградуна только несколько капель багрянца на белом.
Но зима и порождённый ей страшный мир иссиня-чёрного и белого длятся не вечно – с каждым новым малым днём светлое зарево, разгорающееся в той стороне небосклона, куда стремится Небесный Ледник, становится всё явственнее, с боем отбирая небо у морозной тьмы. Сама великая туманность гаснет, растопленная этим белым отсветом побеждающего солнца.
Говорят, если до боли в привыкших к тьме глазах вглядываться в сторону горизонта, откуда сияет этот свет, можно увидеть силуэт зверя. Он приходит из ниоткуда, и копыта его цвета старой кости, хотя и касаются снега, не оставляют ни единого следа. Пары его ветвистых рогов сплелись своими отростками, образуя корону над его головами, в которой вместо ярчайшего из самоцветов сияет солнечный диск.
Так начинается известная всем сказка о конце зимы. Серый Принц, рассказывавший её, разменял уже, вероятно, восьмой, а то и девятый, десяток лет. Он был окружён двумя десятками развесившей уши и внимающей ему мелкоты, и сидел ближе всех к пышущей жаром батарее центрального отопления, неторопливо ведя нить повествования. Юным аэлвам, в принципе, после ужина ничего особенного от жизни не было нужно, но, раз до отбоя оставался ещё почти час, то истории старого Серого Принца приятно его скрашивали.
Баэль в который раз оглянулся через плечо, повёл ушами, прислушиваясь к рассказу, и снова вернулся к стене. Многочисленным слоям лупившейся краски только предстояло расцвести праздничными узорами. То есть, по-хорошему, от них просто требовалось закрасить какой-нибудь мишурой великое обилие похабных настенных излияний, нацарапанных в стихах и прозе. Баэль покосился в сторону – Зауриэль, сосредоточенно сопя, закрашивал свою часть стены чёрным.
– Как думаешь, старый хрыч за свои года сам сколько раз этого самого оленя видал? – шёпотом спросил Баэль, макая кисть в стоявшее на полу ведро с краской, замазывая сенсационное сообщение о том, что Сахииль с пятого уровня благосклонен ко всем, кхм, желающим.
Вместе с Баэлем в слух обратились ещё двое подростков, составлявших их обычную компанию – у подрастающего поколения аэлвов с первого по пятый уровень подземной колонии всезнающий Зауриэль считался своеобразным якорем адекватности в коварных водах местного фольклора.
– Ни одного, небось, – уверенно заявил якорь адекватности, смерив Серого Принца быстрым оценивающим взглядом, и тоже вернулся к закрашиванию характеристики похождений Сахииля – как оказалось, весьма длинной и экспрессивной. Ури хотел ещё добавить, что Принц, наверняка, поверхность-то последний раз лет тридцать назад видел – первый родитель, случалось, брал Зауриэля с собой в искательские рейды, и ему не по наслышке было известно, что очень редкие представители многочисленного совета общины были известны активным участием в наземных трудах колонии. – Но намалевать нам его всё равно надо будет, – весомо добавил Зауриэль. – Не старого пердуна, а оленя, я имею в виду, – добавил он.
Компания вздохнула, возвращаясь к своей непростой доле.
Несколько минут они молчали – импровизированное поле будущего плаката составляло приблизительно пять метров в длину и свыше двух в высоту – тащиться за стремянкой никому не хотелось, посему имело место быть изображение бурной деятельности где-то на уровне, близком к кафелю. Существенно замедлялся труд ещё и из-за того, что история Серого Принца продолжалась – и сейчас подошло время кульминационной части – той, где волшебный двуглавый олень приводит первых свободных колонистов к другим колонистам, без которых, однако, дальнейшее житьё колонии оказалось бы вовсе невозможным.
– Подумаешь, какое счастье, всех собак с округи насобирали, – фыркнул Зауриэль, которому никогда не нравилась эта часть легенды. – Из-за этих героев в Шахты набилась полна жопа огурцов, – сегодня за ужином кто-то ловкий увёл у него компот, и Зауриэля как никогда волновала проблема локально высокой плотности населения Аэлвостана.