Страница 7 из 44
Поплакала Антонида, погоревала – и уехала в город на заработки, как она объяснила соседке, на которую оставила маленькую Галю и хозяйство. Соседка обещалась «приглядеть», не бесплатно, конечно.
Через три недели вернулась, сама не своя, часами перед иконой на коленях стояла, грех замаливала. А через девять месяцев родила Женьку.
Дитя от нелюбого
Женька родилась ни на кого не похожей – ни на Тоню, ни на Тимофея, с которым они, как говорили деревенские, «разжопились» и который уехал неизвестно куда, бросив на произвол судьбы жену и детей. Пожалеть бы Антониду, да никто не жалел. Сбежал муженёк-то, значит – сама довела, сама виновата, хлебай теперь щи лаптем…
Антонида и хлебала – всё хозяйство на ней, ещё в совхозе работа, ещё детей двое, которые тоже нахлебались горя, зимой босыми бегали, досыта не ели, из-за стола голодными вставали. А деревенским в радость это – поживешь безмужней, характер свой умеришь.
Не зря в народе говорят: тебе-то смерть, а всем-то смех…
Через месяц после рождения рыженькой Женьки в Деулино вернулся Тимофей, которого в деревне уже не чаяли увидеть. Деревня притихла, ждала скандала с битьём стёкол и «разборкой» с Антонидой – за то, что сына не уберегла и девку нагуляла с городским. Но скандала Тимофей не учинил, бухнулся с порога в ноги жене: «Прости ты меня, дурака, что с детишками тебя бросил!»
А когда узнал о смерти сына – ох, и каялся Тимофей, ох, и горевал! На кладбище ревел белугой на могиле своего первенца, заказал в церкви поминальную молитву, денег дал – на храм (а их у Тимофея было, по деревенским меркам, много).
Стали Тимофей с Антонидой жить, как раньше жили – будто и не уезжал Тимофей никуда, и с женой не ссорился. Даже Женьку ей простил, принял. Как дочку родную растил, она и не догадывалась, что Тимофей ей не отец. Маленькая Галька кашлять перестала, выздоровела, крепенькая да ладненькая стала, словно вовсе не болела, и выросла настоящей красавицей – парни по ней с ума сходили.
Все Антонидины беды и неурядицы как рукой сняло. Женька росла здоровенькая, болезни её стороной обходили. Коза приплод принесла и молока давала вдвое больше прежнего – и детям хватало, и козлёночку! А потом и корову купил Тимофей. Антонида расцвела, нарядов себе накупила и детей приодела. Дом железной крышей покрыли и зажили всем на зависть – в согласии и любви. А через год родила Тоня мальчика – копию погибшего Коленьки, один в один! Николаем назвали.
- Вот же как жисть повернулась у Тоньки! – судачили соседи. – Ведь хуже всех жила, всё на своём горбу волокла, и детей, и огород, и скотину… Забор сама чинила, сарай сама ставила. Набедовалась – хоть в петлю лезь! Ещё и дочку нагуляла невесть от кого… А погляди ж ты, таперича всё у ей есть! И мужика как подменил кто, за ум взялся Тимка. Послал Господь счастье…
…Только Женьке ни в чём счастья не было! Девчонкой на грабли упала, пропорола железными зубьями щёку. Так и ходила со шрамом. – «Повезло, что глаза целы остались. А шрам заживёт, незаметно будет» - утешал дочку Тимофей, не замечая остановившихся глаз Антониды, её помертвевшего лица.
Хотела Антонида помолиться за Женьку, на колени перед Богородицей пала, а рука враз тяжёлая сделалась и не поднимается! Перекрестилась – с трудом, словно брёвна ворочала. Молитву прочесть хотела – а слова на ум не идут, забыла слова-то! Дрожь её пробрала, с колен вскочила. Подумала, обойдётся, заживёт щека-то, Тимофей правильно говорит.
Не обошлось. Щека зажила, а шрам остался – наискось, в подглазье. Из-за шрама этого парни на Женьку не глядели, браковали, стало быть. А была она – огонь-девка, первая на деревне песельница и плясунья, и за словом в карман не лезла.
А вот – не сватался никто.
Выросла Женька, в город уехала, на завод работать пошла. На заводе та же история, никому невеста с таким лицом не нужна. Женька поплакала-поплакала, да родила Ольку. Что ж, что мужа нет? Зато дочка есть, никто не отберёт, моя! А через две недели заявился Фёдор, Олькин отец. «Собирайся, поедем. У сестры моей будем жить – дом большой, места хватит» - только и сказал. В загсе расписались, всё как у людей, и зажили они с Фёдором своей семьёй.
Сыр в масле
У Гальки с Колькой – у тех по-другому жизнь сложилась, позавидовать можно. Галька в восемнадцать замуж выскочила, муж завскладом работает, полный дом вещей у Гальки и ребятишек двое – сын и дочка, оба лицом красивые, в мать.
Николай – тот ленивый был: баловал отец последыша, единственного сыночка, ни в чём ему отказа не было. Он и вырос – лентяй да разгуляй. До работы не больно охоч, а гулять начнёт – не устанет! На гармони играл – заслушаешься. Нот не знал, а любую мелодию с ходу мог сыграть, слух у него был редкостный. На свадьбах да праздниках без Николая не обходились, везде его звали.
Раз поехал он в город, к сестре в гости, в ресторан попал впервые в жизни. Услыхал, как тамошний оркестр играет, усмехнулся. Дайте, говорит, я сыграю. И сыграл! Директор ресторана услышал, работать пригласил к себе. Николай согласился – такая работа не в тягость, а в радость. Зарабатывать стал как сестрин муж, да харч ресторанный дармовый.
Ресторан тот с Колькиной игры поднялся, известным стал. Народу собиралось много Колькину гармонь послушать – такие переборы, такие коленца выдавал! Что угодно мог сыграть – и трепака, и яблочко, и народное – аж душу переворачивало у всех. И классику мог, вальсы играл «со слезой» – «Дунайские волны» и «Оборванные струны». Директор говорил, самородок, талант! Нарадоваться не мог на Николая, ну и платил соответственно… Завидно устроился Николай, как сыр в масле катался! Сам при деньгах и родителям помогал.