Страница 18 из 44
Избу поделили на троих. Женьке досталась не треть даже – узенькая выгородка, где у Тони стоял стол (больше ничего не помещалось) и висела в «красном» углу иконка, с лампадкой и красиво вышитым рушником, Гальке с Колькой – жилая половина. Оба соглашались с Женькой, что её часть меньше, но не ломать же стенку!
«Себе горницу взяли, а мне где спать? На лавке? А Ольке моей – где?» – возмущалась Женька, но сделать ничего не смогла. Галя с Николаем устроились на своей половине «с размахом», разгораживать пополам не стали, отгородились от Женьки дверью (стенка фанерная, зато дверь новая, замок новенький, блестящий, с их стороны крючок, чтоб Женьке неповадно было) и зажили припеваючи: у них была кровать, диван, стол, этажерка и материн сундук. У Женьки – голые доски, самодельный грубый стол с двумя узкими деревянными лавками.
Николай в Деулино почти не ездил, и Галя жила просторно – одна в избе. Дверь на свою половину держала запертой – Николай навесил замок. От родной сестры запиралась! На Женькины «провокации» сестра не реагировала, молчала, словно Женьки и не было. После смерти матери Галя с Николаем сдружились ещё крепче. И отгородились от Женьки каменной стеной молчания.
В том же году Николай купил дом напротив, а свою часть материнского дома подарил Гале («Всё честь по чести, документы у нотариуса оформили!» - рассказывала Женька Ритиной матери). И уже вдвоём они выжили Женьку из избы. Тяжко ей там было, не приезжала лишний раз, ненависти вынести не могла. За что они её так, она ж им родная сестра.
По законам Древней Спарты
Олька вскоре вышла замуж (за того самого врача, из больницы) и родила сына. Женьку к нему не подпускала, отдала Павлика в ясли. Женька со слезами корила дочь:
- За что ж ты меня так? По вашему выходит, я плохая мать? Как же я тебя такую хорошую вырастила, на ноги поставила? А ты мне внука не доверяешь!
- Мам, ни к чему эти разговоры. Давай квартиру разменивать, мы отдельно хотим жить.
- Ишь, чего удумала! – закипала Женька. – Квартира моя, своим горбом заработанная, твоего тут ничего нет. Не нравится с матерью жить, живи где хочешь, а мы с Валеркой тут будем.
Здесь пора сказать о том, что жить Женькиному мужу было попросту негде. То есть дом-то был – развалюха, отопления нет, воды нет, удобства во дворе, стена треснула… Отремонтировать, конечно, можно было. Но тогда Валерка запросто от неё уйдёт и будет там жить. «А так – куда ему деться, со мной жить будет» – делилась с двоюродной сестрой хитрая Женька.
О том, что Олька с мужем предлагали за свои деньги сделать ремонт Валеркиной халупы и поселиться там, Женька не рассказала. Как и о том, что молодожёны жили «на свои» – то есть втроём на зарплату Игоря и Олькину стипендию, экономили на всём, предельно жёстко, откладывая деньги и мечтая жить своим домом без постоянных упрёков, назиданий и поучений.
После двух лет спартанской полуголодной жизни без телевизора и зимних сапог, которые Олька с успехом заменяла осенними, уверяя мужа, что «если быстро идти, то в них вполне нормально, в автобусе так вообще в кайф) молодые получили, что называется, от ворот поворот. Валеркины «хоромы» Женька им не отдала (Валерий в прениях не участвовал), и вдвоём с Валеркой выжила-таки дочь из квартиры.
Милицейская магия
Есть ли на свете белые маги, чёрные ведуньи и фаги-вампиры – это ещё бабушка надвое сказала. Кто-то о них знает, кто-то о них слышал, кто-то их видел… А может, сочиняют… Никто не признается. А милиция есть, это всем известно, и перед Законом пасуют все – «светлые» норовят уйти в тень, «чёрные» притворяются светлыми, у фагов пропадает аппетит. Милиция, вооруженная Законом, всесильна и всевластна, уж она-то защитит, не сомневайтесь. И денег не возьмёт, им государство за работу платит. Оградит от зла, приструнит навязчивое, липкое добро, а обаяшкам-фагам обеспечит анорексию в последней стадии.
Доведенные до отчаянья, Олька с мужем написали заявление в милицию. Писать было о чём: Валерий регулярно напивался и устраивал скандалы, доходило и до драк с матерью (била всегда Женька, Валерка вяло защищался и обиженно бубнил: «Ты чё разошлась-то, я те правду говорю, а ты кулаками машешь. Соседи услышат, подумают, что это я тебя… Я тебя хоть раз тронул, вот скажи! Тронул хоть раз? А ты чуть чего – в рожу въехать норовишь, детей бы постеснялась, какой пример подаёшь маа-ла-дой семь-йе… Ик!»)
Скандалы, ругань, драки… Нет, Валерий Никитович только пьёт и ругается, а дерётся мама. Дядя Валера её боится, когда она такая… А в доме ребёнок.
Женьку с мужем «таскали» в отделение, увещевали, стращали, грозились тюрьмой и психбольницей. Первое вызвало смех, последнее возымело действие. Драчуны попритихли ненадолго, потом всё вернулось на круги своя и началось по новой…
Когда не стало сил терпеть попрёки и обвинения в дармоедстве (ели привезённую Женькой из деревни картошку) и постоянные скандалы матери с постоянно пьяным Валеркой, Олька с Игорем перебрались в подмосковное Бужаниново. В поселковой поликлинике не хватало врачей, на работу их приняли с распростёртыми объятиями (Ольгу терапевтом, Игоря хирургом) и дали служебное жильё.
Неожиданно для самой себя Олька стала хозяйкой двух уютных комнаток в двухэтажном деревянном доме. Квартира была – с просторной кухней, широкими дубовыми подоконниками и, что особенно важно, с мебелью. Они купили только телевизор и детскую кроватку для маленького Павлика.
Через четыре года Игорь уволился из поликлиники и устроился в Госпиталь для ветеранов войн №3, дежурным врачом в приёмный покой. Платили в госпитале прилично, и скоро Олька щеголяла в кожаном пальто с меховым пушистым воротником, а под окнами стояла старенькая «Лада» с новым (поставленном по блату благодарными пациентами) мотором. А Женька угодила-таки в психушку, куда её поместил Валерий после очередной устроенной ему «разборки».