Док

Кокрелл медленно поднялся, приблизился ко мне вплотную и тихо отчеканил, с ненавистью разглядывая мою переносицу:

– А не будет препаратов, медицина, извини. И твое доверие никого на складах не интересует. Потому как все спущенное сверху на бригаду урезается еще на подходе. И там, где кадровые части получают все и без ограничений, мы пользуемся объедками. И идем умирать первыми, как расходный материал... Поэтому забудь про свои чистые больнички и сестричек в перевязочной. Работать будешь тем, что достанется, и прямо посреди болота, на одной кочке с радистом... И не говори мне, что у нас должно быть. Я это лучше тебя знаю. Наизусть выучил, когда ребят хоронил и год, и два, и три тому назад... Усек?.. Мы – как никому не нужные сироты, избавиться трудно, но и содержать накладно... Вот такие сиротинушки...

Я аккуратно оттер со щеки брызги слюны и так же тихо ответил:

– Когда в Маджесто кончилась кровь, я пошел в ближайший стрип-клуб. Зашел к хозяину и сказал, что его парни умрут у меня в операционной после очередного передела территории. И я не смогу помочь. И муниципалитет не сможет помочь, потому что Маджесто называли клоакой и финансирование резали безбожно каждый месяц... Но я поговорил, и наутро в больницу завезли все, что нужно...

– Я похож на хозяина стриптизерш? – деланно удивился седой мужчина, с иронией разглядывая идиота-доктора, к своим годам не осознавшего элементарные правила выживания в нашем веселом мире.

– Не знаю, – получил он ответную усмешку, – может, кто в стрингах и бегает по утрам, я в штаны не заглядывал... Самсон, подай банку паштета, что ты прикрыл газетой.

Я ткнул пальцем в жестянку, которую мне неохотно протянул гигант-негр:

– В рационе этого нет. Значит, вы где-то проколупали дыру на склад, куда и ходите уже третью ночь подряд... Мне плевать на то, как плотно будет набито ваше брюхо, но я хочу знать – нет ли на складе боксов с медицинской маркировкой? И кто потом получит этот груз?

Недовольный Тибур отобрал жестянку и попытался увести разговор в сторону:

– Какой склад, какие грузы? Мы что, похожи на идиотов, ходить под трибуналом за кражу бригадного имущества? Это мне мама прислала, на праздники.

– И тот ящик, что сейчас завален одеялами в углу каптерки? Богатая у тебя мама, пандиллеро.

– Угомонись, медицина. Списано это все. И никому дела нет из командиров, потому что по бумагам уже вне бригады и поедет на ближайший рынок. Деньги потом штабные поделят.

– Но паштет свежий! – удивился я.

– Разумеется, кто же просроченным торговать будет! За такое можно не деньги, а пулю от посредника получить.

Посмотрев на гиганта Самсона, вскрывшего банку, я подвел итог разговору:

– Значит, нужные боксы вы все же видели. Списанные с баланса и приготовленные к отправке. И в войска они не попадут, а будут распроданы из-под полы... А раз так, то ночью сегодня идем вместе, я проверю их содержимое и покажу, что брать. Чтобы на следующей неделе бойцы моей роты пошли в джунгли укомплектованные, как положено, а не с голой задницей.

– Ты спятил, парень? – капитан взял кусок хлеба с намазанным злополучным паштетом и помахал рукой в сторону штаба: – Нас здесь собрали, чтобы штрафбат разгрузить. Последний месяц любых нарушителей дисциплины собирают в части для отправки на юг. Потому что официально на «усиление войск в зоне временного конфликта» не имеют право отсылать военных заключенных. Зато можно послать сводную бригаду спецназа. И сводную бригаду легкой пехоты. И еще кучу других сводных бригад, в которых служат желтые, черные, бурые и прочие уроды, не заполучившие счастье родиться в правильной семье... Но это мы. А тебе-то зачем? Поймают, попрут из профессии. Получишь волчий билет, и простым рядовым в патрулирование, до первой мины...

Подобрав со стола злосчастную аптечку, я покачал ей перед носом командира и ответил, стараясь не сорваться на матерно-агрессивное:

– Не противопоставляй меня парням, ротный. Да, я слабее каждого из вас, и любой из этих бритых волков легко проткнет меня пальцем. Но я отличаюсь от любого в казарме только страховкой, выплаченной семье за погибшего в забое отца. И как вы, я так же рос в «экономически убыточной зоне». И как вы, перебивался с сухарей на воду... Но я упрямый, ротный, я очень упрямый. И когда смог поступить в университет, то пер к своей цели, не считаясь с насмешками и голодными обмороками. И работал там, где сейчас растут их братья и сестры. И лечил их травмы и огнестрел... Я очень упрямый. Поэтому в бой эти парни пойдут со всей необходимой «дурью», и я не буду их хоронить из-за очередной проворовавшейся крысы в погонах... Не хочешь – пойду один. Но нужную дыру в заборе вы мне все равно покажете.

– Дурак, – поставил окончательный диагноз седовласый капитан, протягивая мне бутерброд. – Садись чай пить, медицина... А то с голодных воспоминаний тебе еще что примерещится...

Рано утром вместо зарядки я сидел в каптерке, не выспавшийся, но довольный, и заканчивал упаковку последней личной аптечки. Единственная проблема, которая беспокоила меня тем утром – на кого навьючить два рюкзака с запасными вакцинами и препаратами?

* * *

Неделя перед передислокацией осталась у меня в памяти как один изжеванный дерганый клубок: пустопорожняя беготня, куча каких-то феерически бездумных бумажек и сорванные голоса штабистов, метавшихся между директивами из центра и глухим ворчанием недоукомплектованной бригады. Еще вспоминаются два слова, которые одинокими горошинами болтались у меня в голове: «клоун» и «сиротинушки».

Клоуном вашего покорного слугу назначил один из накрахмаленных писарей. Хлесткое слово мигом прилипло, и до вылета никто из остающихся на базе меня по-другому и не называл: