Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 10 из 14

– А профессиональную съемку внутри разрешают?

– У меня проблем никогда не возникало. Причем я снимал там и с руки, и со штатива.

– Отлично! Тогда финальный стендап[11] сделаем в мечети.

– Слушаюсь и повинуюсь. Если повезет, заодно подснимем колоритных служителей с пылесосами.

– Почему с пылесосами?

– Обрати внимание на башню. Это минарет, посвященный пророку Исе. Он же – Иисус. По преданию, светопреставление начнется именно здесь: перед Страшным судом во втором пришествии по минарету спустится Иисус Христос, войдет в мечеть, воскресит пророка Яхью и затем оба направятся в Иерусалим вершить справедливость на нашей грешной земле. Поэтому работники мечети ежедневно пылесосят здешние ковры. Чтоб, в случае чего, не краснеть перед Иисусом.

– Да ладно? Правда, что ли?

– Истинный крест.

– Забавно. А там что?

– Fortress Wall. Сохранившаяся с незапамятных времен городская стена. А чуть левее, там, где такие высокие, серого мрамора колонны, видишь?

– Да.

– Это все, что осталось от римского храма, посвященного Юпитеру. А рядом – один из входов на знаменитый рынок Сук аль-Хамидия. Между прочим, один из древнейших базаров не только на территории Сирии, но и на всем Ближнем Востоке. Ему, по меньшей мере, тысяча лет.

– И чем там торгуют? – В вопросе Элеоноры обозначился женский интерес.

– Всем. Начиная от золота, благовоний и пряностей и заканчивая майками и магнитиками с портретами Асада, Путина и лидера «Хезболлы» Насраллы.

– Начнем с рынка! – вынесла окончательное и бесповоротное решение телезвезда.

Парочка молоденьких сирийских лейтенантов, прикрепленная к русской съемочной группе, пытались было протестовать. Оно и понятно: огромный бурлящий восточный базар, затеряться в рядах и переходах которого проще, чем высморкаться, не лучший, с позиций обеспечения безопасности, объект. Но – куда там?! Разве эти салажата могли остановить поймавшую кураж, да еще и продолжавшую пребывать во власти своего неусиденчика русскую журналистку?

– …Элеонора Сергеевна, а мы сюда, стесняюсь спросить, на шопинг притащились? Или слегка, самую малость, поработать?

– Какой ты все-таки зануда, Митя!

– Отнюдь. Я это к тому, что время поджимает. А ты, помнится, хотела еще и в мечети подсъемочку сделать.

– Успеем. Без нас все равно не уедут.

– Не уедут. Но на обед опоздаем. А я без пропитания не могу.

– О чем и говорю – зануда.

– Я протестую! Постулат «как полопаем, так и потопаем» еще никто не отменял.

– Ай, да ну тебя! Слушай, я не поняла, они это все на розлив продают, что ли?

– Да. Хоть во флакончик, хоть в бутылку, хоть в кувшин. Все зависит от пожеланий клиента. И толщины его кошелька.

– Круто!

Госпожа Розова не без сожаления покинула парфюмерную лавку, благоухающую ладаном, сандалом, миррой и еще тысячей оттенков ароматов, профессионально осмотрелась по сторонам и скомандовала:

– Вон те колоритные старики в кофейне, с кальяном. Давай на их фоне стендапчик сделаем.

Отправляясь на эту, по сути рекогносцировочную вылазку в город, штатив Митя оставил в холле, под пригляд Медвежонка. В подобного рода командировках, когда приходилось обходиться без помощи видеоинженера и таскать всё на себе, он старался работать с плеча. И хотя любой модификации ТЖК [12] и без того бандура увесистая, Образцов все равно предпочитал более тяжелые, а значит лучше сбалансированные камеры. Ему нравилось, когда орудие труда всей своей тяжестью ложилось на плечо и более никуда уже не дергалось. Как следствие – диагностированный лет десять назад 2-й степени сколиоз и участившиеся в последнее время боли в пояснице. Ничего не попишешь, как некогда пел Михаил Боярский: «И никуда, никуда нам не деться от этого».

Кадрируя госпожу Розову немного ниже груди (и какой груди! Вах!) Митя выстроил так называемый молочный план, и маякнул о готовности. Элеонора Сергеевна контрольно посмотрелась в карманное зеркальце, приняла красивую телевизионную позу и бойко, на экспромте затараторила:





– Мы находимся в самом сердце древнего Дамаска. Это – знаменитый восточный базар Сук аль-Хамидия. Старейший в мире рынок, представляющий собой своего рода город в городе, протянувшийся почти на километр и накрытый огромной металлической крышей. Торговля здесь идет веками и не прекращается никогда. Даже когда правительственные войска сражались с боевиками буквально в предместьях Дамаска…

Больше Элеонора не успела сказать ничего.

Где-то, как показалось совсем рядом с местом съемки, вдруг началась беспорядочная стрельба, перекрываемая какофонией людских воплей и криков, и торговые ряды, словно внезапно проснувшийся вулкан, со всех сторон начали извергаться человеческой толпой, разбегающейся в панике и ужасе. Эта толпа сшибла Элеонору с ног, а Мите едва не разбила камеру.

Это уже потом, много позже, мы узнали, что боевики группировки «Тахрир аш-Шам» специально к этой международной конференции наводнили город и устроили мятеж, надеясь захватить в плен или убить кого-нибудь из заявленных высокопоставленных гостей. А тогда мы ничего не понимали… На Востоке такое часто: только что был мир – и вот уже идет резня…

Сирийские лейтенанты помогли русским журналистам вырваться из обезумевшей толпы и потащили их по главному базарному продолу в сторону выхода, выводящего к городской цитадели. Вот только расстояние до него было весьма приличным: метров двести, никак не меньше. Между тем беспорядочная стрельба, звуки которой сливались в перекатывающийся грохот и многократно усиливались за счет ограниченности пространства и особенностей конструкции железной крыши рынка, раздавалась все ближе.

И вот уже один из лейтенантов, вынужденно начав отстреливаться, вдруг упал, суча ногами и выпуская изо рта кровавую пену. Увидев это, второй лейтенант успел втолкнуть Митю и Элеонору в ближайшую по ходу лавку, с порога которой двумя короткими очередями срезал парочку бегущих к нему боевиков. Но при этом и сам успел получить несколько пуль в грудь, после чего рухнул на спину, завалившись внутрь лавки, – аккурат на колени свернувшейся там на полу калачиком Элеоноры. От ужаса она попыталась закричать, но Митя успел закрыть ей рот ладонью:

– Тише, Эля, тише…

Алые пятна крови быстро расплывались по белым брюкам Элеоноры, щедро выступая из ран в груди лейтенанта с еще совсем мальчишеским красивым лицом. Несколько секунд спустя он захрипел, выгнулся всем телом и… затих, обретая вечный и славный покой погибшего в бою, не предавшего честь и присягу воина.

– Ой мамочки!

– Тише, Эля, тише…

По щекам Элеоноры потекли струйки слез, а губы задрожали. По всему, она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Однако на утирание соплей времени не было: инстинктивно вжимая голову в плечи, Митя осмотрелся. Их укрытие оказалось лавкой сладостей и пряностей, хозяева которой, судя по всему, в панике сбежали. Впрочем, по причине отсутствия элементарной входной двери, которую здесь заменяли вертикальные пластиковые жалюзи, назвать эти четыре стены укрытием можно было лишь с большой натяжкой…

А затем наступила тишина. Похоже, смерч из человеческих тел, выстрелов и криков ушел по рядам куда-то далеко вниз. По крайней мере, рядом с их лавкой никакого движения более не ощущалось. Образцов осторожно выглянул наружу и убедился, что люди окрест – либо действительно убежали, либо в страхе притаились, боясь высунуться. И тогда, подхватив камеру, он распрямился, шагнул за порог и принялся снимать: разгромленную пустую торговую улицу, убитых боевиков и лейтенантов, съежившуюся на полу Элеонору, костюм которой к тому времени был уже весь заляпан кровью сирийского паренька…

Много позже, с уже включенной холодной головой, я пытался детально проанализировать все события этого страшного дня в Дамаске. В том числе я хотел понять: какой природы сила заставила меня покинуть какое-никакое, но укрытие и выйти на открытое пространство. По сути, я стал статичной живой мишенью, которую с первого выстрела смог бы поразить даже ребенок. Как ни крути, объяснение было только одно – журналистский азарт. Редчайшая возможность снять войну настоящую. Войну в режиме реального времени.

У рядового телезрителя здесь наверняка возникнет вопрос: парень, а чем же тогда, скажи на милость, ты занимался последние двадцать с лишним лет? Кочуя по горячим точкам и пичкая нас телевизионными картинками-страшилками? Снятыми в том числе на наши же, налогоплательщиков, деньги?

Конечно, не хочется никого разочаровывать, но – увы. Печальная реальность заключается в том, что телеэфир уже давно не показывает подлинную картинку. По целому ряду причин. Одна из ключевых – военный репортер, военный оператор не вездесущ и не свободен.

Во-первых, существует цензура, изначально вмонтированная в саму структуру кадра. В данном случае даже не со стороны руководства канала (хотя она существует тоже), а цензура, грубо говоря, принимающей стороны. Почему в чужой монастырь со своим уставом не ходят? Да потому, что не пускают! Скажем, в том же Ираке, равно как позднее в Ливии, нам официально дозволялось работать только в составе журналистских групп и только по программам, предложенным национальными Министерствами Правды (в смысле – Информации). С запретом на самостоятельное передвижение по городу, включая использование такси. Почему представители иракских спецслужб пытались в одну из ночей вломиться в номер Элеоноры? Да потому, что они засекли сигнал спутникового телефона. Которым, согласно утвержденным иракскими властями правилам, мы могли пользоваться только в присутствии специально обученных представителей пресс-центра. Маразм? Для журналистов – безусловно, да. Но – не для иракских спецслужб.

Во-вторых, в горячих точках, в зонах активных вооруженных конфликтов, журналистов стараются всеми правдами и неправдами отсечь, не допустить до реальных боевых действий. Ибо, если, не дай бог, с корреспондентом что-то случится, отвечать за него будет тот, кто допустил подобную ситуацию. И не важно, в данном случае, кто принял решение – отмороженный полевой командир или, условно, офицер Красной армии. Так что, общего спокойствия ради, журналистов стараются держать под приглядом в рамках периметра защищенной военной базы, лишь изредка выпуская попастись в строго отведенные места и под надежной охраной. Как результат: сочиняющие свои репортажи в комфортных и безопасных условиях военкоры попросту лишены возможности рассказать читателям и зрителям подлинную правду о войне. Чтобы показать таковую, нужно вырваться из цепких объятий военных. Но тогда, пропорционально свободе трактовки происходящих событий, возрастает угроза собственному здоровью, а то и жизни. Снять яркий, честный репортаж – это, безусловно, здорово. Но остаться в процессе съемок живым – тоже неплохо. Такие вот журналистские вилы.

Вот потому-то в теленовостях, как правило, демонстрируется фейковая война. Не показ реальных боевых действий, а картинка, смоделированная оператором – самостоятельно либо при активном содействии военных. Во втором случае, по просьбе журналистов, на первый план выкатывается, как бы по тревоге, заранее подготовленный черт в белой рубашке и с ручным пулеметом в лапах и по команде начинает херачить и крушить все подряд. Поверьте, в данном случае я ничуть не утрирую. И, что называется, за базар отвечаю. Так как в своей практике самолично наснимал таких вот чертей десятками.

Между прочим, история фейковых киноновостей ведет отсчет едва ли не с момента рождения самого кино. Как некогда, за рюмочкой чая, просвещал меня Коля Сухов, еще в начале прошлого века французские кинофабриканты, не добившись допуска своих операторов на фронты русско-японской войны, взялись производить у себя в Париже фальсифицированную и инсценированную «хронику» этой интригующей европейцев войны… Понятно, что зритель, тот, который не в теме, такие вещи спокойно проглатывает, по причине отсутствия должного опыта он почти не способен учуять фальшак. Но профессионалы подобного рода постановочные кунштюки раскусывают на раз-два.

В первую очередь «артиста» всегда выдают движения. При случае приглядитесь: плечи развернуты, грудь колесом – видно, что человек ничего не боится. Не пригибается, не вздрагивает. Опять же – белая рубашка. Да откуда?! Если ты, в процессе, все время падаешь, перекатываешься, встаешь, куда-то кидаешься… Да на тебе лохмотья должны висеть! От таких телодвижений! Голые локти, голые коленки – из той же серии. Потому что, опять-таки, падаем-встаем-ползем-перекатываемся. Значит, все должно быть максимально закрыто. По возможности еще и наколенники, налокотники, перчатки неплохо заиметь. В противном случае – обдерешься, расцарапаешься, а там – грязь, песок. Раны начнут гнить, а «зеленка» эффективна разве что применительно к детским коленкам в песочнице.

Вообще, все движения людей в процессе боя – они некрасивые. Человек, как таракан, инстинктивно жмется к стенам, к земле… Судорожно перебирает лапками… А в постановочной съемке он даже ползет красиво. Гордо так ползет, постоянно голову поднимая, чтоб по сторонам осмотреться. Угу, щас!.. Да и как, скажите на милость, снять на камеру сам процесс проползания? Какой придурок-оператор вздумает это снимать в условиях реального боя? Если так уж все катастрофически сложилось, что журналист ползет где-то рядом, он заботится, в первую очередь, о спасении собственной жизни. Никак не об офигительной картинке! Когда речь заходит об элементарном выживании, человеку абсолютно насрать – как он в данную минуту выглядит. Между «жрать» и «трапезничать» разницу чувствуете? Вот примерно так и здесь. Люди, когда жрут, чтобы насытиться, некрасивы. Они чавкают, капают на одежду, остатки пищи застревают у них на усах и бороде. Иное дело в ресторане: вилочка, ножичек, тарелочка для хлебушка, салфетка… Поход в ресторан не имеет ничего общего с процессом насыщения. Вот и движения человека в бою ровно тем и отличаются…

Движемся дальше. Оружие! Во время боя очень быстро раскаляется ствол автомата – дотронешься случайно, и сразу получишь ожог. Поэтому на потенциально травмирующие части оружия обязательно наматывают тряпочки. Понятно, что со временем те лохматятся, свисают ниточками. Отсюда видуха – как у индейцев или ватажников из банды батьки Кикотя. Но такого оружия в новостных репортажах вы не увидите, в новостях у бойца обязательно красивый чистенький автомат. Такой же нарядный, как и его белая рубашка.

Что там у нас еще, в части запудривания мозгов телезрителю? Ах да! Если ты видишь бойца, не нагруженного аки верблюд, знай – тебя снова обманывают. Почему? Потому что во время реальных боестолкновений ты никогда не знаешь, где окажешься в следующий момент. Возможно, потребуется бежать вперед, но, возможно, что и назад. Быть может – налево, но – не зарекайся и от направо. Поэтому свой мешок, со всем своим барахлом, будь любезен – с собой. Допустим, у тебя там два рожка, в подсумке еще четыре и про запас патроны россыпью. А еще гранаты. Консервы. Сухари. Конфеты или что-нибудь сладенькое. Бутылка воды. Фляжка «антигрустина». Какая-никакая сменка белья, подстилка, спиртовочка… В армии все это дело именуется «рюкзаком десантника». Снять его, зашхерить где-то ты просто не можешь, иначе рискуешь после боя банально не найти. Плюс – лопатка саперная, еще чего-то. Короче, ты буквально увешан всеми этими армейскими гаджетами… А не как в постановочном кино: автомат на груди, в руке пистолет – и все, и привет. Нет, братец, ТАК ты много не навоюешь!..

К чему я это все рассказываю? Да к тому, что за годы своей телевизионной службы я снял немало таких, как бы военных, репортажей, за которые мне до сих пор стыдно. Но вот та съемка на базаре Сук аль-Хамидия, равно как стихийно случившийся следом за ней бой, стали для меня тем немногим важным и настоящим, чем в жизни можно по-настоящему гордиться…

11

Стендап (ТВ-сленг) – вербальный репортёрский приём, когда журналист работает непосредственно в кадре (часто – на месте освещаемого события).

12

ТЖК – телевизионный журналистский комплект.