Страница 92 из 102
–– Ага, воровка! –– Радим осклабился, показывая дырку между передних зубов.
–– Это еще доказать надо! –– взвилась Олеся.
–– Да помолчи, глуподырая, не то отправим тебя вон к тем курощупам.
В ответ из одной темницы раздался противный корявый смех, и если б там заместо крепкой дубовой двери была решетка, то наверняка протянулись бы чрез нее и похотливые руки.
–– А что все места заняты, Щеколда? –– Радим угрюмо покачал головой.
–– Ну, с мужиками то ее нельзя… Хотя… –– ключник сально облизал полные губы, но Олеся так свирепо посмотрела, что тот понял, что добром девка ему не подчинится. Насильничать же бывает себе дороже, мало ли чего у дурной на уме. Бывали случаи, как дикие бабы глаза охальникам выцарапывали, губы надкусывали, а одному дурню совсем не повезло. Так ему уд дубовой лавкой прищемили, что навсегда силу мужескую утратил.
–– Ну… Ты ее в самую дальнюю веди, –– решил, немного погодя, Радим.
–– К слепой старухе? К той, что бредит? А Жирослав велел никого к ней не подсаживать! –– подобострастно заключил Щеколда.
–– Это когда было? Он уже и забыл совсем. Иначе мало тебе тут не покажется. Посадишь к мужью, и такой бедлам начнется, что стены темницы напрочь снесут. Друг друга измордуют, а девку на кусочки раздерут… Да и она по виду сноровистая… Ты, как тебя…
–– Олеся…
–– Так вот, Олеся. Старуха та не своем уме. Ты ее слов поганых лучше не слушай, а то наплетет чего, что ты и сама разум потеряешь. Ясно?
Олеся кивнула.
–– Ладно, пошли… –– ключник медленно побрел по коридору, и Радим, ткнув легонько Олесю в плечо, повел ее вперед: –– Давай поспешай, скажи спасибо, что руки веревкой не повязали.
Олеся нехотя подчинялась приказам. Да и что ей было делать? Даже если изловчиться да вывернуться из рук княжьего гридня, то выскочить незаметно из терема не получиться. Ибо на каждом углу, в каждой малой горнице можно наткнутся на стражу, а во дворе верной Жирославу гриди еще больше. Нужно принять свою горькую долю и надеяться на будущее. Болька ее не забудет, заступится! Да и отец, Горазд, тоже жив еще. Жирослав, вероятно, вспомнит прежние заслуги кузнеца да отпустит Олесю.
Крепкая дверь гулко захлопнулась, заскрежетал тяжелый засов, сверху лязгнул замок, щелкнул ключ. Олеся долго привыкала к темной горнице, ее освещало лишь малое оконце, высоко, под потолком. Да, и это оконце, видать, находилось у самой землицы, ибо было заметно, как там, на вольной воле, колышутся травы да иногда осыпается песок, движимый холодным ветром.
Олеся подошла ближе, надеясь достать грубую решетку, стягивающую окно, но поняла, что даже придвинув лавку ей, с малым ростом, не дотянуться.
–– Кхм… кхм… –– из затененного угла раздался старческий голос. –– Тут все прочно сделано. Еще мой батюшка постарался.
Олеся оглянулась. В темноте что-то зашевелилось, пахнуло старым прелым потом.
–– Я, дочка, уже совсем слепа стала. Мне белый свет не надобен, я слухом слышу да чуем чую. А ты, если хочешь осветить камору, там в левом углу камень-кремень припрятан. Зажги светоч, на столе отыщешь его.
Нашла Олеся и кремень, и светоч, запалила лучинку малую. Подумала и взяла вторую. На столе обнаружилась и плошка с водой, что отразила свет да более ярким сделала.
Увидела Олеся, что сидит в углу на простой кровати бабка старая. По виду даже колдуньи Малушы старше. Вся в рванье да лохмотьях. Одежа уже и по ниточкам распускалась. Власа –– космы худые, длинные да грязные, меж собой переплетающиеся. Глаза незрячие, пустые, а лицо хорошее, благостное. И даже показалось Олесе, что лицо бабки какое-то величавое, непростое. Что хоть и стара она, грязна да увечна, но с достоинством держится.
–– Здр…здравствуйте, бабушка… –– прошептала Олеся, чуть заикаясь.
–– Ну, здравствовать это тебе, молодой, понадобится. А мой век уже и закончится вскорости.
–– Да что вы, поживете еще, –– опуская глаза промямлила Олеся.
–– И зачем мне жизнь такая? Была я богата, да побили лопатой. Была я добра, да погнали с двора. Вот и весь сказ. Единственно, о чем думаю, как бы мне сына своего до часа смертного повидать, –– вздохнула старуха.
–– А куда ж он пропал, сыночек ваш?
–– Да не пропал он, я сама его от Жирослава схоронила. Спрятала. Но он уж вырасти должен! Чай, годков двадцать ему должно быть.
Олеся покачала головой и подумала, что слова старухи совсем не похожи на речь из ума светлого выжившей.
Замолчала старая. Что-то подумала-подумала про себя, а потом вопросила:
–– А тебя за что, красивая, сюда упекли?
–– Воровкой назвали! А я никакая не воровка! –– вскипела и запричитала Олеся. –– Мы золото в лесу разбойное отыскали, я князю везла, чтобы дружину снарядил… Ибо зло идет на Русь… Враг беспощадный!
–– Не тараторь, балаболка! –– прервала старуха. –– Медленно все говори, иначе тебя не понять людям будет.
–– Я и говорю… –– всхлипнула Олеся. –– Снежка зазвала меня в лес за цветом красным, за папоротником.
–– Нашли? –– бабка загадочно улыбнулась, будто не веря.
–– Нашли, нашли… Да прилетела птица необычная, сорока белая… Снежка решила ей цвет отдать. А потом… я ножкой топнула да в сундук с кладом разбойным провалилась…
–– Чудны дела на земле творятся, чудны! А что за враг пришел, ну-ка расскажи.
–– Нурманны или варяги! Бродяги северные. Каждый по-своему обзывает. Враги, насильники да убийцы! Людей бьют, словно скот бессловесный, избы жгут, поля разоряют!
–– Ну, этих подлых татей били наши богатыри и бить будут! Как там Усыня, живой еще?
Олеся задумалась. Сколько же лет сидит в темнице эта старуха, коль не знает, что уже очень давно пропал русский богатырь после битвы на Волхове, и никто его до сих пор не видел. Ни живого, ни мертвого. Батька Горазд лет пятнадцать уже, как в Медвежьем осел, а бились они с норманнами еще ранее…