Страница 82 из 102
Волны Волхова весело пенились и бились о деревянные борта драккаров. Тяжело груженные кнорры едва поспевали за боевыми кораблями викингов.
Первые пару порогов северяне прошли быстро. Карпуша справлялся со своей задачей на славу. Вовремя подсказывал, где прибавить ходу, а где притормозить. Местами приходилось и останавливаться, чтобы покинуть суда и вручную перетягивать их через крутые каменистые пороги. Так было меньше шансов разбить днища о коварные подводные скалы.
Да, Карпуша справлялся. А что ему еще оставалось, кроме службы новому господину? Ульрик не стал брать на драккар покалеченную жену мужика, но взял младшего, лет пяти, сына. У Карпуши имелись, кроме убитого отрока, еще один сын и две дочери. Отроковиц Ульрик в доме кормчего не нашел. Ну и хорошо. Видимо, они пошли гулять на Ярилин праздник, ибо были уже, по словам Карпуши, вполне годными для зачатия детей. А такую девку и брать на боевой корабль негоже. Ульрик знал это. Варяги не поймут, а еще хуже –– может раздор среди дружины случится из-за девичьих прелестей. Потому и забрали на борт вместе с проводником и его мальца. Он сам не убежит –– утонет, да и Карпуша посговорчивее будет.
По пути варяги еще пару раз останавливались в прибрежных селениях. Хотя Ульрик и просил сильно не шуметь и не бесчинствовать, но все равно северяне грабили и жгли, словно оголтелые. Лили славянскую кровь, баб насиловали, жгли избы, а волкодлак Адольфус каждый раз собирал свою жатву. Рвал когтями и драл зубами. И не было силы, которая могла его даже ранить, не то что лишить жизни. Так дурная слава шла впереди военного каравана, и Ульрик всерьёз опасался, что на подступах в Хольмгарду его встретят боевые лодьи местного князя. Также Ульрик боялся самого Адольфуса. Никто не мог знать, не обратит ли этот зверь ярость на своих товарищей. Ибо страшен был он и неистов, и не виделось разума в нем, когда он шерстью волчьею обрастал.
На второй день пути показались по левому борту ивы, склоненные к самой воде. Местами старые ветлы круто нависали над стремниной, купая упругие ветки в темных потоках, где кружили коварные водовороты, грозящие неминуемой погибелью.
Корабли северян неожиданно сбавили ход, и послышалась заунывная песня, издаваемая тонкими девичьими голосами. Она раздавалась все громче и громче, и вот Ульрик заметил, что на ивовых ветках сидят обнаженные отроковицы, расчесывающие длинные русые волосы. Они то показывали, то скрывали белые груди, игриво подрагивали ими, гладили свои стройные ноги и при этом издавали утробные звуки, похожие на брачную песню. Только эта песня звучала так многоголосо и переливчато, что слов было не разобрать. Ульрик стоял, как завороженный, его начало неудержимо тянуть к плачущим ивам и поющим русским красавицам. В паху почувствовалось напряжение и ломота, крепкие кожаные штаны грозились разъехаться в стороны, обнажая возбужденную плоть.
Передовой драккар остановился, бросив тяжелый каменный якорь, и молодые воины, на ходу стягивая кольчуги и путаясь в портках, бросались в холодную речную воду. Там они попадали в объятия страстных красавиц, покрывали их тела поцелуями, щупали за белые ноги и погружались в страстном восторге в темный неприветливый Волхов. Но вскоре смех и девичьи песни сменились зловещей покойницкой тишиной. Тяжелые воды медленно расступились и вновь сомкнулись над головами, навсегда забирая на дно алчных северных женихов. Обратно на поверхность реки не показался никто. Коварные водовороты щедро собирали свою жатву.
На несколько мгновений девичьи песни умокли, ибо и сами отроковицы ушли на дно вместе с варягами, серебряные ветки ив заволокло сизым туманом. Но вскоре липкая хмарь над Волховом рассеялась, и на старых ветлах вновь сидели коварные прелестницы. Снова полилась манящая песня, завлекая новых очарованных дураков.
–– Ловушка! –– вскричал Ульрик, понимая разумом, что нельзя слушать берегинь и любить их, ибо несут они лишь погибель и ничего более. –– Ты куда нас завел, лапоть?! –– заорал Ульрик, хватая за грудь Карпушу.
Тот угрюмо замычал и мотнул головой, показывая за свою спину, где болтался грубый холщовый мешок, перетянутый бечевой.
Варяги быстро вспороли холст, и на свет, кроме иного дорожного скарба, показались пучки сушеной полыни.
–– Зажигайте… –– проговорил Карпуша, все еще сжимаемый сильной рукой Ульрика.
Северяне, борясь с искушениями, ибо песня берегинь опять набирала силу, зажгли сухую колдовскую траву. Ульрик отчаянно толкнул на мокрые доски проводника и лично запалил самый большой, как ему показалось, пучок полыни. Неожиданно трава занялась белым густым дымом, он начал застилать и закрывать палубу корабля, смахивая в сторону берега. Стало трудно дышать и даже смотреть, ибо белесый туман окутал почти весь драккар. Но песня берегинь стала утихать, вместо нее послышался злобный хохот, а потом все услышали плеск множества тел, павших в воду.
Когда дым рассеялся, Ульрик приказал идти дальше, но тут оказалось, что Карпуша пропал. Пропал и его малолетний сын. Варяги обыскали весь драккар, но не нашли их. Кто-то чуткий заслышал небольшой плеск на стремнине, раздался отчаянный крик:
–– Вон они, вон! Бегут!
Ульрик, чувствуя, как напряглись вены на его шее, бросился к борту корабля, и отгоняя еще не рассеявшуюся дымку, заметил на середине реки голову Карпуши. Рыбарь отчаянно греб к противоположному брегу, уносимый быстрым течением реки. У него на спине, обхватив руками за шею висел светловолосый мальчик.