Страница 78 из 102
Штырь плелся рядом, постоянно спотыкаясь и матюгаясь. Видать, повредил где-то левую ногу, потому припадал на нее чаще, чем на правую. И теперь понятно было, что второй раз не убежит. Несподручно ему будет. А бросать вора одного в незнакомом лесу –– не по-человечески, потому и пришлось Болеславу сопровождать своего нежданного попутчика. Ведь, обратно они шли, восвояси. Все, закончен поход. Воедино теперь собран меч чудодейный, да пока бесполезен. Еле-еле они вдвоем подняли клинок да к конскому седлу приторочили. Тянул отчаянно к земле меч волшебный, таким не повоюешь…
Конь осторожно ступал по зеленому мху, выбирая-протаптывая тропу через черный дремучий лес. А лес высился весьма странный. Темный, чужой и как будто бы мертвый. Многие елки стояли голые, без иголок. На других иглы пожелтели и осыпались от первого касания. Сухие стволы с ободранной корой мерно качались, протяжно поскрипывая. Вдали виднелись выжженные брусничники, зияющие безобразными проплешинами. Корявые сосны изгибались под неимоверными углами, и почти каждая береза была поражена древесным грибом –– чагой. Правда, и съедобных грибов виднелось под белыми русскими красавицами в изобилии, но эти огромные красные шляпаки, судя по размеру, выросли так давно, будто бы тут никогда не ступала ладная девичья ножка. И многие красноголовые уже повесили свои шляпы, обращаясь в гниющий прах. А на могучем большом дубу с расколотой надвое верхушкой сидела ушастая сова, вращая желтыми глазищами. И больше не слышалось ни малейшего звука: ни стрекота насекомых, ни птичьего гомона, ни отчаянного волчьего воя.
Внезапно Сивка заржал протяжно и потянул куда-то влево. Болеслав решил не противиться чутью лошадиному и покорно свернул. Через сто шагов лес начал постепенно оживать, запахло болотной ряской. Вскоре вышли путники к небольшой лесной речушке, берега которой разительно отличались. Один был весь высохший и темный, а противоположный –– в цветах и буйной летней зелени. Если на правом берегу ничего не росло, кроме высохшего репейника да ядовитого чапыжника, то на левой, чужой стороне вовсю радовали глаз разные цветы. Тут и двухцветный малушник, и желтый кровавец, а внизу белели нарождающиеся плоды первой лесной ягоды –– земляники.
Болеслав вздрогнул, вспомнив Смородину. Не она ли это? Но сразу отлегло от сердца, как только Штырь заприметил в черной водной глади небольшую рыбину. Стало быть, живая река, хотя и странная.
Еще чуть левее показался ладный деревянный мосток, через который уже вилась вдаль протоптанная человеком тропинка. Болеслав осторожно перевел коня через реку, и Штырь следовал за ним.
Не успели они выйти на небольшую поляну, как конь вновь заржал, чуя постороннего человека, и послышался знакомый Болеславу голос:
–– Болька! А я уж думал, не свидимся… –– из-за рыжей сосны показалась черная матвеева борода. Длинные бурые волосья развевались и некоторые липли прямо к стволу дерева, попав на смолу. Вскоре появился и сам Матвей.
Болеслав пожал крепкую богатырскую руку и усмехнулся:
–– Жив, Матвей! А это кто?
Только сейчас Болеслав заметил согбенного старика, который еле сидел у подножья могучей сосны. Незнакомец мелко трясся и щурился от солнечного света, и заметно было, как слезы сиротливо блестят в уголках добрых голубых глаз.
–– А вот он и сам поведать собирался…
Старик оглядел новых слушателей, чуть мотнул седой головой. Собрался с духом и начал:
–– Ой, вы славные добры молодцы! Каждый по-своему славен, и каждый по-своему хорош. Даже вон тот паренек беззубый, что поодаль у коня оттирается. И я был когда-то молод и грозен. Славен и справедлив. Бил врагов нашей земли нещадно, и моя рука не знала устали. Да и ноги мои были сильными и носили они меня по всей земле нашей матушке. Никто не мог одолеть меня, ибо бил я неприятелей быстро и беспощадно. Но однажды пришел на Русь страшный враг. Тот, коего еще не видали да не слыхали. Он, вражина, имел дружину крепкую, лодьи быстрые да молот смертоносный волшебный. Как ударит проклятым молотом — так и насмерть бьет, а заденет чуть –– и немеет плоть. Бился я с ним смертным боем на пологом бреге седого Волхова. Долго танец смертельный кружили мы друг против друга. Никто не мог одержать победу, ибо равны мы по силе оказались. Но зазевался я по глупости иль по дерзости. И он меч мой разбил злым молотом и еще попал по ноге моей левой. И почувствовал я, что ступить не могу. Неживой стала плоть, мертвенной. Я замедлился и второй пропустил удар. Хоть и чиркнул молот слегка по руке моей, но она, словно плеть, обвисла. Я упал на колени и видел, как занес надо мной враг оружие, исхитрился я, дернулся и обломком меча поразил его. И упали мы наземь оба, обнявшись в смерти, как братья родные. Он весь кровью истек да кончился, а я навсегда калекой нехожалой остался. Словно уродец какой, без руки да ноги. И скрутили меня северяне, забрали в полон. Потешались они надо мною, как хотели, коварные. Хорошо издеваться над львом могучим, когда слаб он да в крепкой клети под замком. Мне плевали в лицо, грудь железом жгли да пальцы резали. А я сделать не мог ничего. Ни уйти темной ночью, ни ударом на удар ответить. Ибо стал я калечный на всю сторону левую. Ой, ты рука моя недержалая! Ой, ты нога моя нехожалая! Так и жил я, словно грязь людская, никчемная! Надо мной все тешились, пинали, дергали и еду давали гнилую, коей и псов смердящих не кормят. А потом пришел в варяжский лагерь человек молодой русый. С виду богат и пригож собой. В черных латах, в золоте да в черном плаще… И купил он меня у врагов за мешочек серебряных. Этот ирод пытал меня еще хуже, чем северяне, но старался так мучить, чтоб не умер я до смерти. Ибо знал он, лютый, что был у меня меч волшебный. Русский меч заговоренный, чудодейный…