Страница 23 из 27
Шофер остановился.
- Поезжай! - повторил Содном-Дорчжи.
Но автомобиль не двигался. Масса животных вращалась вокруг него, как водоворот у коряги.
Испуганный воем мотора, верблюд совершил неуклюжий прыжок. Его большое горбатое тело повалилось на бок Взбрыкнув, верблюд ударил ногою прямо в нос автомобиля Облицовка была пробита, и вода потекла из радиатора веселыми струйками, испускающими клубы пара.
Из-за песчаной завесы показался всадник. Издали узнав Соднома-Дорчжи, он пробился сквозь стадо, перешел на галоп и на всем скаку спрыгнул на землю.
Улыбаясь и неуклюже растопырив пальцы, он протянул Содному-Дорчжи руку для пожатия.
- Далеко ли до Ундур-Хане? - спросил Содном-Дорчжи.
Пастух ласково погладил теплый капот автомобиля.
- Твоему чорту два шага.
- Ты же видишь: "чорт" издох.
Пастух покачал головой.
- Айяха! Такая арба сломалась. - Он подумал и предложил: - Давай залепим дырки навозом.
- Сколько ходу на коне до Ундур-Хане? - терпеливо переспросил Содном-Дорчжи.
- Какой конь?
- Твой конь...
Пастух подумал:
- Может, час, может, больше.
Адъютант подбежал к заседланному коню пастуха и, не притрагиваясь к стремени, на лету поймал повод и вскочил в седло.
- Пришлю сюда летчика! - крикнул он, подняв плеть.
- Нет! - резко крикнул Содном-Дорчжи. - Он не успеет сесть до темноты, самолет сломает.
Адъютант посмотрел на закат и опустил плеть: от пурпурного диска над горизонтом почти ничего не осталось.
- Дай мне еще трех коней, - сказал Содном-Дорчжи пастуху.
Тот надел шапку на длинный шест, которым погонял скот, и размахивая им над головой, пронзительно засвистел.
Через минуту еще несколько пастухов подъехало на зов. Так же как первый пастух, узнав Соднома-Дорчжи, они спрыгивали на землю и с радостными улыбками подходили для приветствия.
Повидимому, пастухи полагали, что предстоит дружеская беседа. Но по насупленным бровям и сурово сжатому рту Соднома-Дорчжи они поняли, что ему не до разговоров, и молча замерли в почтительном ожидании.
Однако после некоторого колебания старший из пастухов все же подошел к Содному-Дорчжи.
- Я хочу сказать тебе очень важное.
- Говори, - сумрачно ответил Содном-Дорчжи.
- Нам не нравится то, что происходит в степи: на протяжении месяца мы третий раз вылавливаем лам. Откуда им быть? Ты же сам знаешь: уже много лет, как народ изгнал их из республики. - И, недоуменно разводя руками, пастух переспросил: - Откуда им быть?
- Сколько поймали на этот раз?
- Шестерых.
- Наши или баргутские?
- Всякие есть, даже тибетские...
Содном-Дорчжи быстро сопоставлял в уме это сообщение с теми, что уже на протяжении значительного времени поступали с разных концов страны: ламы появлялись то тут, то там. Это не были какие-нибудь осколки прошлого, столько лет скрывавшиеся в степях Монгольской Народной Республики. После большего или меньшего запирательства все они в конце концов признавались, что перешли границу не так уже давно: одни только-только, другие с месяц, третьи с полгода тому назад. Не желая оскорблять чувства верующих, хотя и немногочисленных уже, но кое-где еще сохранившихся в стране, органы безопасности обращались с ламами с известной осторожностью. До сих пор не удавалось еще установить, являются ли эти случаи нарушения границы звеньями одной цепи, которая куется где-то за рубежом врагами республики, или простым совпадением. Но мало верилось в такое удивительное совпадение. Отдельные данные, мелкие штришки и признания давали основания предполагать, что попавшиеся ламы - только неосторожный авангард более крупной шайки. Но что это за шайка, каковы ее цели, численность и кто ее хозяева - изгнанные из Монголии князья, или духовные правители, или иноземные враги республики, уже не в первый раз пытающиеся руками лам нанести удар народной власти, - все это было еще не совсем ясно. Но опыт и выработавшееся за много лет государственной деятельности чутье подсказывали Содному-Дорчжи, что на этот раз у лам есть другой, более сильный и искушенный в крупных диверсиях хозяин, чем незадачливый перерожденец. Добыча, которую он так поспешно вез сегодня из Араджаргалантахита в Улан-Батор, казалась Содному-Дорчжи ключом к открытому заговору.
- Скоро ли дадут мне коней? - нетерпеливо спросил он пастуха и, как только подвели лошадей, тотчас вскочил на одну из них и движением подбородка указал адъютанту на задок автомобиля. Там к решетке багажника был прикручен длинный тюк, завернутый в запыленную кошму.
Адъютант быстро распутал веревку и потянул конец кошмы.
На землю вывалился связанный по рукам и ногам Харада.
- Айяха! - с одобрительным интересом в один голос воскликнули пастухи.
Они подошли ближе, и первый из них безапелляционно сказал:
- Японец!
Пастухи помогли адъютанту поднять пленника на лошадь. Через минуту он был привязан к седлу. Адъютант перекинул повод через голову коня и подал сидящему на другом коне Гомбо-Джапу.
Ударами своих длинных палок пастухи проложили всадникам путь сквозь стадо.
Вздымаемое копытами четырех коней облачко пыли покатилось по степи напрямик к Ундур-Хану.
В темнеющем воздухе оно казалось розовым и почти прозрачным.
Пастухи глядели ему вслед и покачивали головами.
- Японец, - сказал старший из них. - Тц-тц-тц...
Двое из них сплюнули и достали из-за поясов трубки.
8
На второй день пребывания Чэна в полку опять был вылет.
Чэну чудилось, будто за яркой "голубой ящерицей" на киле идущего впереди истребителя, за колпаком фонаря он видит прикрытое темными очками строгое лицо Фу. Хотя тот и не думал оглядываться, Чэну казалось, будто голова ведущего то и дело поворачивается к его "лисе", как бы проверяя, не потерял ли строя его бывший учитель. Это раздражало Чэна. Как он ни старался подавить в себе обиду, что вынужден равняться по своему ученику, какие разумные доводы ни приводил в пользу того, что нет в его положении ничего зазорного, в душе все-таки саднило что-то похожее на обиду. Чтобы не думать об этом, он старался смотреть туда, где маячила в воздухе "ящерица", не чаще, чем нужно было, чтобы держать дистанцию и заданное превышение.